Сборник - Фантастика 2009: Выпуск 2. Змеи Хроноса

Кто-нибудь мог бы решить, что Динге мешает незнание. Ничего подобного. Жизнеописание первой женщины-архитектора Башен Динга знала наизусть. Только оно ей не нравилось. То есть ей не нравились некоторые обстоятельства судьбы матриарха Зеры… если бы судьбу Зере писала она, кое-что сложилось бы иначе.

Девочка решительно макнула высохшее стило в чернила. Пусть будет так!

«Маш и Зера мечтали пожениться… – поползли по бумаге неровные упрямые буковки, словно цепочка муравьев, доставляющих домой добычу, – …но их разлучили. Зера уехала в Бераг учиться на архитектора, Маш остался ее ждать. Они были послушны воле патриархов, и вот патриарх семейства Эшзег решил, что Зеру пора выдать замуж, а патриарх семейства Нокра решил, что Маш должен взять жену, и каждому из них подобрали пару…»

Динга стукнула кулачком по столу. Она знала, что следует написать дальше. «Маш и Зера продолжали любить друг друга, но они покорились решению старших…» Как, ну как они могли?!

Упрямо сошлись на переносице фамильные брови. Побежали быстрее неровные буквы, складываясь в кривые строчки, ведущие к цели.

«…но была их любовь сильнее, чем запреты и предписания. Зера тайком приехала к Машу, и была у них ночь любви, и когда Зера выходила замуж за нелюбимого, она была уже беременна сыном Маша…»

– Да что ты пишешь такое?! – ахнула за плечом Динги бабушка. – Кто тебя подучил опозорить предков?! Стыд-то какой, стыд!!! Дай сюда немедленно! Отдай, пока никто не увидел!

Стоя в углу, носом в паутину, Динга счастливо улыбалась. Домовой паук нервно удрал от нее повыше и взялся плести там новую сеть.

– Я ничего не испорчу, – пообещала ему девочка. – Я знаю, как надо.

Но паук не услышал – а может, услышал, но не поверил.

В лето окончания школы с Инной случилась первая любовь – как случается снегопад или ливень, стихийно и в чем-то даже безлично. Сережа был старше, учился в физкультурном институте. Они ходили повсюду, держась за руки – ухитрялись смотреть кино, не разнимая рук, и есть мороженое, не разнимая рук. «Покровские ворота», «Влюблен по собственному желанию», «Одиноким предоставляется общежитие», ей казалось, что влюблены все вокруг… Пломбир, эскимо, крем-брюле в вафельных стаканчиках, тающая сладость на губах… Однажды они, не разнимая рук, валялись на продавленной кровати в общаге, и как при этом Сережа умудрился снять с нее трусики, Инна даже не поняла – но ни о чем из произошедшего не жалела. Пользуясь летним отсутствием соседа по комнате, они с Сережей до сентября занимались любовью, лишь перебравшись с кровати на пол – вместе с матрасом. По подоконнику топтались голуби, ворковали, прилетали и улетали, хлопая крыльями; в форточку было видно небо, синее, как королевские знамена в мире Башен. Объявившийся в сентябре сосед долго ругался, что Сережа позволил голубям сплошь загадить подоконник.

С наступлением осени их сезонная любовь тихо увяла, а Инна пошла работать секретаршей в унылую производственную контору. Серое здание, проходная с вертушкой, слишком яркие лампы дневного света, которые монотонно гудят на пределе слышимости – гудение становится привычным, его не замечаешь, но в сон от него клонит еще сильнее… Бумажки, бумажки, накладные, докладные… Пытаясь бороться со сном, Инна закончила курсы машинописи. Пришлось проститься с маникюром – «Ятрань» требовала уверенного, жесткого удара. Металлический лязг печатной машинки вскорости тоже стал привычен и больше не спасал от дремы… Однажды Инна вынула только что перепечатанную страницу и…

Они были друзьями, Эш-Зег и Нок-Ра. Вспыльчивый, упрямый Эшзег – и могучий Нокра, надежный как скала и примерно такой же разговорчивый. Караван шел на запад, злое рыжее солнце жгло им бритые затылки по утрам и слепило глаза к вечеру. Караван рабов шел на запад – но Эшзег решил, что им нужно на восток.

Не прошло и трех дней, как рабы взбунтовались. Напрасно надсмотрщики кромсали иззубренными мечами воздух и плоть – их стоптали толпой. Каждый дорого продал жизнь, за одного надсмотрщика в зубы Костлявому Зверю отправились шестеро рабов – но Эшзег, зачинщик бунта, счел обменный курс удовлетворительным. Вернувшись в только что пройденный поселок, бунтари совершили еще один обмен – жизнь жителей, за вычетом двоих ретивых стражников, на два часа работы кузнеца с подмастерьями. Вечный Меняла по ту сторону Неба ухмыльнулся, кивнул благосклонно – и бывший караван потерялся в холмах и оврагах, люди раскатились как бусины, когда порвалась державшая их вместе цепь.

Эшзег и Нокра шли днем и ночью, спали по три часа в сутки, на ходу ловили нелетяг, свежевали и ели сырыми, выплевывая только кости. Они добрались до плато неподалеку от столицы незамеченными. «Здесь», – сказал Эшзег, и Нокра принялся таскать камни. Когда их нашли, Башня поднялась уже на треть.

Король оставил им жизнь. Король дал им волю. Король дал им рабов, много рабов – и ни минуты отдыха, пока Первая из башен не была закончена. Да и потом отдыхать было некогда…

Никогда больше.

Инна очнулась в перекрестье взглядов всего машбюро. В руке у нее была докладная инспектора охраны труда о проведении плановых мероприятий, отпечатанная чисто, без помарок. Инна покраснела, побледнела, убежала в туалет и долго стояла у щелястого окна, вздрагивая от сквозняка и прижимаясь к горячей батарее коленками в колготках. Облупившиеся слои краски на батарее оставляли зацепки на новых колготах при каждом прикосновении, и она машинально отмечала беду – но не испытывала огорчения. Секретарша Лидия Ивановна зашла в туалет, спросила участливо: «Что с тобой, Дрючина? К врачу не надо? Ты, случаем, не беременна?» «Нет, нет, – очнулась Инна, – все в порядке, нет, нет…» Ей было зябко.

Ветер времени высвистывал годы из отрывного календаря, уносил прочь. Умерла бабушка. «Делу время, а потехе час, – распевала Пугачева. – Без меня тебе, любимый мой, лететь с одним крылом…» Страна переживала то, что позже назовут «гонками на лафетах». Новогодние «Голубые огоньки» сменялись «Рождественскими встречами». «Балет, балет, балет…» – слушали Пугачеву, «Соно итальяно…» – слушали итальянцев. Танцевали диско. Инна ушивала брюки, чтобы получились модные «бананы», копила деньги на джинсу-«варёнку». Братик пошел в школу. Казалось, всё быстрей крутились шестеренки времени, сучили ножками жуки-часовики, империю лихорадило странной лихорадкой под названием «перестройка».

Жизнь Инны тоже неслась вскачь. Она встречалась с Мишей, собиралась замуж за Петю, страдала по Вовке, бывшему однокласснику, отказала Славику, который Станислав, и согласилась на предложение еще одного Славика, который Вячеслав. Было ей не до печатных текстов. Но как-то перед днем рождения, застряв на пару часов в очереди за вином – очередь растянулась на два квартала, – чтобы не ловить на себе осуждающие взгляды прохожих бабушек, Инна уткнулась в случайную газету.