Юрий Самусь - Полынный мед (главы из романа)

Поскольку Чучин как встал, так и стоял молчаливым укором собравшимся, Цезарь Филиппович взял бразды правления в свои руки.

— Ну, так что? — спросил он, повышая голос, дабы перекрыть зудящий шумок перешептываний. — Два месяца назад лично мною вам, товарищ Чучин, было поручено разобраться с нашим агрегатом, выяснить причины широко заинтересовавшего науку "эффекта Шамошвалова" и внести предложения. Предложения конкретные. Я уже с двумя журналами договорился, там статьи ждут, место зарезервировали. Академик Дубилин спрашивал, как дело движется. С меня, между прочим, спрашивал, как с вашего научного руководителя. А что комиссия выявила? Выявила отсутствие положительного результата. Так, товарищ Седин?

Седин осторожно кивнул.

— Вот видите, — продолжал завлаб, — товарищи подтверждают правильность моих слов. Только не нужно, товарищ Чучин, ссылаться на широко известное утверждение, что, мол, в науке отрицательный результат — тоже результат. Мы с вами находимся на самом острие научного поиска, ищем конкретные ответы. А если этого кое-кто не понимает, так мы ему это объясним. Конкретно, исходя из условий хозрасчета и самофинансирования.

Чучин издал невнятный звук.

— Что-что? — вскинулся Шамошвалов. — Вы еще и не согласны? Удивительная безответственность! В то время как ведущие ученые лаборатории прилагают все силы для доказательства явной вредоносности контакта с иными цивилизациями для нашего района, города, а может быть, и для всей планеты, вы, товарищ Чучин, позволяете себе безответственные поступки и выражения! Уже не надеетесь ли вы, что история простит это вам, а из-за вас и нам? Не надейтесь! Но, если ответственность лежит на вас по справедливости и, так сказать, в соответствии со служебной номенклатурой, то какое вы имеете право перекладывать ее на плечи товарищей, которые трудятся честно и беззаветно?! В таких условиях, товарищи, я просто обязан напомнить и младшему научному сотруднику Чучину, и остальным присутствующим об успехах, которых добилась наша лаборатория за время своего существования. Сам академик Дубилин…

Алексей почувствовал, что дуреет. Словеса, извергаемые Шамошваловым, сливались в единый поток, захлестывали зал заседаний, сковывали разум и волю и уже плескались где-то у подбородка, грозя утопить с головой в бездонном болоте идиотизма.

"Да что же это такое? — билась в голове мысль. — Что же это? Столько людей слушают этого олуха, и все воспринимают его бред как должное. А сам-то ты что молчишь? Выбрал легонькую позицию — я, мол, новичок, многого еще не знаю, для того, чтобы разобраться, время потребно? Спрятался в кустики… Пусть кто-нибудь первый, а уж потом-то я… Вот все так и думают…"

Дрогнуло что-то в воздухе, искривилось окно, медленно поднялось растущее у забора дерево, изуродованное подстрижкой и подрезанием. С перекрученных, извивающихся корней осыпались, распадаясь в пыль, в прах, комья земли.

Алексей в ужасе осмотрелся.

Не было в зале людей. Корчилась во главе стола огромная распухшая моська с разинутым жабьим ртом, из которого сочилась липкая слюна. Вместо Седина поджалась в кресле подобострастно глядящая на моську ищейка. В старого дряхлого льва обратился профессор Струбель — девятый десяток разменял старик, держали на ставке ради лишнего голоса в Ученом Совете, голосовать еще мог исправно.

Алексей скосил глаза. На месте Игоря Станиславовича вальяжно растянулся холеный дог, посматривая брезгливо на окружающих, постукивал по роскошному бювару аккуратно подрезанными когтями. А Чучина не было. Совсем не было. Золотился на том месте, где он только что стоял, солнечный луч, плавали в нем невесомые пылинки. И еще многих не стало. Торчали там и здесь невообразимые чудовища, и окружали их пустые лоснящиеся стулья. Исчезли куда-то сидевшие, или с самого начала не было их?..

Алексей мотнул головой, отгоняя наваждение. Вернулось все на круги своя, булькнули в застоявшемся воздухе последние слова Шамошвалова:

— …в последний раз предупреждаем, товарищ Чучин. И еще кое-кому не мешает задуматься.

Цезарь Филиппович помолчал и закончил значительно:

— Спасибо, товарищи. Приведите в порядок рабочие места. Автобус отходит через полчаса. Игорь Станиславович, кто от вашего отдела дежурит сегодня?

— Никулин, — лениво отозвался шеф,

— Хорошо, — констатировал завлаб. — Имейте, Никулин, в виду, если академик Дубилин посетит лабораторию, немедленно звоните мне. Все, товарищи. Спасибо за работу.

Погода к вечеру установилась. Отливали металлом под лучами заходящего солнца неспешные струи реки, на берегу которой притулился бывший птичник. Редкие капли срывались с омытых дождем деревьев. Пахло свежестью и еще чем-то — неуловимым, летним, родным.

Алексей курил, устроившись на влажной скамейке, — ждал, когда соберутся в автобус и уедут разбежавшиеся по кабинетам сотрудники. Потом можно будет поужинать, немного прогуляться перед сном — и на боковую. Дежурство в лаборатории — фикция, нужная только Шамошвалову. Ночному сторожу и без помощника делать нечего. Впрочем, никто с Цезарем Филипповичем не спорил, тем более, что за дежурство полагалось два дня отгула.

— Не расстраивайся, Афанасьевич, — говоривший стоял за углом, и Алексей его не видел. — Если из-за каждой глупости нашего Цезаря расстраиваться, то жить тогда некогда будет.

— А я что? Я ничего, — послышался негромкий голос Чучина.

— Вот и правильно. Цезарю, как говорят, цезарево, а у нас и своих забот хватает. Так?

— Так-то так, — заговорил кто-то третий, — да надоела уже эта придурь до изжоги.

— Ничего, — снова отозвался первый, — приедет Дубилин — дела по-другому пойдут.

— Вот приедет барин… — насмешливо протянул третий собеседник.

— Зря ты так, — помолчав, ответил первый голос, — Дубилин — мужик правильный, голова у него работает — позавидуешь. И руководитель отличный.

— Что же он тогда Шамошвалова не раскусил? — снова не удержался оппонент.

— А ты думаешь легко институт с нуля строить? Дело-то какое, контакт. Столько лет о нем люди мечтали, а повезло — нам.

— Это правильно, — повезло, — тихо обронил Чучин, — у меня порой дух захватывает. Страшно только, вдруг что не так сделаем, не оправдаем…

— Не боись! — хохотнул первый, потом добавил уже серьезно: — В конце концов главное — дело делать. А мы его делаем. И с Цезарем сами разберемся. А Дубилин, что бы вы ни говорили, — человек! Я с ним, слава богу, лет семь отработал…

Голоса затихли, удалились в сторону автобуса.

"Кто бы это мог быть, — ломал голову Алексей, — вроде бы почти всех уже знаю. Ладно, выясним. Выглядывать неудобно — подумают, что подслушивал… Однако… Неужели и в этом "отстойнике" еще во что-то верят? "