Иннокентий Сергеев - Танец для живых скульптур

- Приступай.

Он придвинул мне тарелку.

Сегодня же, и всё объясню.

Это было год назад, в мае.

Я провёл три недели в палате №14 общего отделения областной психиатрической больницы.

В первую ночь своего пребывания в этом заведении я устроил истерику, не имевшую, впрочем, особых последствий - санитары с холодным профессионализмом привязали меня к кровати, после чего невозмутимая девушка сделала мне укол аминазина, и я затих.

Вскоре я научился вести себя должным образом.

Однажды я поинтересовался у своего врача, какой мне определили диагноз.

Он улыбнулся и сказал: "Этого я не имею права говорить".

- Уже подготовлено постановление,- сказал я,- по которому это станет не только вашим правом, но и обязанностью. Почему бы вам не пойти, на полшага опережая время?

И он сказал: "Депрессия".

А я сказал: "Соседнюю с моей кровать занимает один шизофреник. Он почти непрерывно вслух описывает своё состояние. Может быть, его второе "я" господин Тэст, но я не настолько любознателен, чтобы получать от этого удовольствие".

- И что же?- сказал он.

- С депрессией лежат в отделении неврозов.

- Если приходят сами,- уточнил он.- А тебя доставили. И в каком состоянии.

- Я давно уже в другом состоянии.

- Ты хочешь, чтобы тебя перевели в отделение неврозов, так?

- Да,- сказал я.

- У нас этого не делают.

- Значит, нет?

- Нет.

- Хорошо. Я хотел бы услышать это от главного врача.

Он внимательно посмотрел на меня.

- И что ты за человек. Ну зачем тебе это?

Я не ответил.

- Ладно,- сказал он.- Я поговорю с ним об этом. Доволен?

Через два дня, после обхода, меня перевели в отделение неврозов.

Я знал, чего я добивался. Когда ты отгорожен от мира решёткой, мелочи перестают быть мелочами.

В отделении подобралась неплохая компания.

Я сразу же обратил внимание на одного парня.

У него было совсем детское лицо,- я очень удивился, узнав, что он на год старше меня,- тонкие изящные пальцы и длинные волосы, свободно спадавшие на плечи, шелковистые и по-женски мягкие,- может быть, потому все и звали его женским именем - Мэгги.

Он выглядел таким хрупким, что казалось невозможным даже подумать о том, чтобы обидеть его как-то.

Он поразительно быстро рисовал. И очень здорово.

Я даже не успел толком разговориться с ним, как он закончил мой портрет.

Я спросил только: "Почему ты здесь, Мэгги?"

Он улыбнулся и сказал: "Так я же псих".

Но я не сдавался.

Я ждал удобного случая.

Помогла гитара. Кто-то из новоприбывших принёс её с собой.

Мэгги попросили сыграть.

Он взял гитару и спел несколько битловских песен.

Я увидел, что играю лучше.

Я взял у него гитару и спел одну песню.

Мэгги спросил: "Чьи слова?"

Я сказал: "Мои".

А он сказал: "Нет?"

Тогда я сыграл ещё.

Всю ночь мы просидели с ним в сортире на кафельном полу, курили, разговаривали.

И я снова спросил его: "Почему ты здесь?"

- Мама так решила,- сказал он.- Ты видел её?

- Да, она приходила, я видел. Красивая женщина. Ты здорово похож на неё.

Он улыбнулся.

- Вы с ней поссорились?

- Нет,- сказал он, зажав ладони коленями.- Зря ты так о ней думаешь. Ты её не знаешь. Она... Она меня даже отговаривала, я сам...

Нет, врать он не умел. Но я смолчал.

А ещё через несколько дней один тип, ухмыльнувшись, спросил его: "Это твоя мать, что ли?"

Я заметил, что Мэгги весь сжался, как будто ожидая удара, и я не понял, почему. Мне вдруг сделалось необъяснимо страшно за него.

Я схватил этого парня и оттащил его в сторону.

- Пойдём, в коридор выйдем.

Он стал молча и с остервенением вырываться. Я сказал: "Всё равно же придётся. Пойдём",- и отпустил его.

Мы вышли из палаты.

- Слушай,- сказал я, прижав его к стене.- Если ты хоть раз тронешь его...

Парень слегка перетрусил.

- Я его тронул что ли? Ты чего, псих, что ли? Вальтовый?

- Помалкивай, я сказал.

- А ты что...

Он хотел сказать: "Главный, что ли?"- но не успел.

Я взял его одной рукой за отворот пижамы, а другой чуток придавил.

- Ладно, мне чего, надо что ли! Всё, засох, не дёргайся. Дёрганый.

Между ним и ей была странная связь, мучительная для них обоих, но неразрывная, и они играли в игру, следуя негласным правилам, чтобы изображать жизнь там, где её уже давно не было.

В нём жило какое-то безысходное чувство вины.

Наверное, когда-то в их жизни всё было по-другому, и он был другим, а теперь она никак не могла примириться с тем, что он изменился. И странно, казалось, что с этим никак не может смириться и он сам.

Говорить с ним об этом не имело никакого смысла - он сразу же замыкался и уже не слышал меня.

Мне оставалось только безучастно созерцать, как день за днём я теряю его, как растёт между нами непонимание,- как это было уже не раз в его жизни, всегда по одному и тому же сценарию,- или сделать что-то, почти неважно, что именно, но совершить необратимый поступок, после которого нельзя будет уже делать вид, будто ничего не произошло и не изменилось. После которого всё изменится.

И я пришёл к ней, а она не знала меня в лицо и приняла меня за обычного своего клиента, даже не спросив, откуда я узнал её адрес. Она вообще ни о чём не спрашивала, только назвала сумму и тем самым подсказала мне, что нужно делать.

И я сделал это.

Любой по-настоящему необратимый поступок можно назвать жестоким. Но иногда нет иного выбора, кроме как совершить его.

И тогда у тебя нет больше права на непонимание.

И никто уже больше не сможет тебя обмануть.

3

Фредди поёт небесам, стараясь, чтобы ангелам не приходилось напрягать слух. Воздух, исполненный биения, величественно и страстно качает меня на волнах звука, и вот-вот вынесет в открытое окно.

Похоже на сердце,- думаю я, едва слыша собственные мысли.

В дверях возникает женщина, над изгибом её изысканного тела всплывает, как редоновский кошмар, голова Мэгги, беззвучно изображая слова: "Я не хотел её впускать, но как такую остановишь?"

Она что-то кричит, но император Адриан не слышит её, и ей отвечает Фредди: "I want to break free..."

Её губы быстро-быстро шевелятся, и голос её как голос дикторши крохотной радиостанции, пробивающейся сквозь музыкальную программу Би-Би-Си.

"Кто бы это могла быть?"- размышляет Адриан.- "Какая-нибудь местная радиоточка? Или радиопираты, дрейфующие у корнуольских берегов?"

Фредди: "Oh, I want to break free..."

Голос дикторши: "Хорошо, я подожду".

Женщина пересекает комнату под музыкальный проигрыш и очень красиво погружается в кресло. Я хочу аплодировать ей. Император приветствует её чуть заметным кивком.

Фредди: "Living without, living without, living without you by my side..."