Лев Петров - Пепел Бикини

– Нет, все прошло нормально.

– И чем вы это объясняете?

Коркран пожал плечами: ..

– Эти водородные бомбы – капризные штуки. Чрезвычайно трудно предсказать все последствия взрыва, Понимаете… слишком много факторов, которые трудно или невозможно учесть заранее.

– Например?

– Гм… Форма оболочек, их толщина… материал. Гм… Расположение урановых запалов… Мало ли что… Кстати, почему вы называете их бомбами?

– То есть…

– «Бомбы»! – Коркран презрительно фыркнул. – Даже то чудище, которое мы испытывали сейчас, весило со всеми приспособлениями около сорока тонн. А в пятьдесят втором это был чудовищный, неуклюжий фургон весом в семьдесят тонн, и будь я проклят, если кто-нибудь знал заранее, что из него получится!

Смайерс с любопытством взглянул на генерала, На лице которого изображалась смесь самодовольства и крайней степени брезгливости.

– Значит, можно ожидать, что следующий экземпляр будет уже настоящей бомбой?

– Возможно. Видите ли, господа, первая термоядерная установка была чрезвычайно примитивной по конструкции. Смесь жидкого дейтерия и жидкого трития, устройства для их хранения, необычайно громоздкие и нерентабельные… Сейчас мы испытали более совершенный образец; Основой в нём было твердое вещество – соединение лития с дейтерием и тритием.

Брэйв зевнул.

– К сожалению, – проговорил он, – первенство здесь принадлежит не вам.

– Русским? – спросил Смайерс. – Увы, да.

Генерал Коркран покраснел.

– Ничего нет удивительного! – сердито выкрикнул он. – Они тоже не зевают, да никогда и не зевали, если вам угодно знать.

– А! – сказал Брэйв. Вот и Нортон! В комнату вошел высокий, худощавый человек с утомленным лицом, в коротких штанах и простой серой рубашке с засученными рукавами.

– Позвольте вас познакомить, господа. Полковник Нортон – генерал Коркран…

– Мы уже знакомы… во всяком случае, – заочно, – буркнул Коркран кивая.

– Полковник Нортон – полковник Смайерс.

– Очень рад, сэр, – сказал Смайерс.

– Ну, как у вас там? – спросил Брэйв, когда Нортон опустился в кресло у окна.

– Никто не умер? – насмешливо процедил Коркран. Нортон внимательно взглянул на него, затем посмотрел на Брэйва:

– Я думаю, все в порядке, сэр. Опасности нет никакой.

– Слава тебе, господи, – сказал Брэйв.

– Хорошо, что вы вызвали меня сразу же, – продолжал Нортон. – Я успел произвести полную дезактивацию, промывание желудков и прочее…

– Воображаю! – хмыкнул Коркран. – Думаю, что теперь можно поручить лечение вашим местным врачам. Я дал необходимые инструкции, и они справляются превосходно… Одним словом, если дело только в этих беднягах с Ронгелапа, то все в порядке.

– Что вы имеете в виду? – нахмурился Брэйв.

– Не пугайте адмирала, доктор! – насмешливо осклабился Коркран. – Он и так достаточно переволновался из-за этих несчастных канаков. Вы представляете, что теперь будет с мировым общественным мнением?

– Черт бы его побрал! – с большим чувством сказал Брэйв.

– Не знаю, джентльмены… – Нортон встал. – Для меня человеческая жизнь есть человеческая жизнь, не меньше. Независимо от общественного мнения. Лучевые удары – это очень болезненно и очень опасно. Вряд ли. они могут быть темой для шуток…

Он шагнул к двери, но в этот момент на пороге появился лейтенант Погги, адъютант Брэйва.

– Прошу прощения, сэр, – сказал он. – Радиограмма полковнику Нортону.

– Откуда? – удивленно спросил Нортон, протягивая руку за листком.

– Из Токио.

Нортон торопливо развернул бланк.

– Черт… – хрипло сказал он.

– Что? Что случилось? – Брэйв медленно поднялся, опираясь руками о стол.

Нортон протянул адмиралу радиограмму:

– Мне надо немедленно возвратиться в Японию. Наступила тишина. Наконец Брэйв осторожно положил желтый листок на стол и провел ладонью по побледневшему лицу.

– Так, – проговорил он. – Ну что ж… Погги! (Адъютант выжидательно глядел на адмирала.) Мой самолет – для мистера Нортона. В Токио, сейчас же!

Часть 2.

Небо горит

Новый год

Для японца – во всяком случае, для японца, не потерявшего голову и уважение к традициям в неразберихе войны и в сутолоке жизни больших городов, – Новый год – всегда событие исключительной важности. Те, кто в полночь тридцать первого декабря с благоговением прислушивается к звонким ударам храмового колокола, знают, что с последним, сто восьмым ударом, все неприятности, пережитые в старом году, исчезают, рассеиваются, как дурной сон, и жизнь снова начинает сиять чистым светом радости и надежд. Поэтому к встрече нового, 1954 года, или 29 года эры Сева [12], в семье Сюкити Кубо-сава готовились по всем правилам. Накануне старая Киё, маленькая Ацу и Умэ тщательно и ревностно провели «сусу-хараи» – традиционную уборку дома: известно, что счастье и удача нового года входят только в чистый дом. На улице, перед входом в дом, были установлены красивые «кадо-маду» – каждая из трех косо срезанных стволов бамбука, украшенных ветками сосны и сливы, – символизирующие пожелание здоровья, силы и смелости. Над дверью красовался внушительный «симэ-нава» – огромный жгут соломы, охраняющий дом от всякого зла и несчастья. Кладовая была полна съестных припасов, праздничных кушаний и напитков, которыми хозяину и домочадцам предстояло угощаться и угощать в течение всей первой недели января; в шкафу для каждого члена семьи было приготовлено свежее белье и новая одежда. А в самой большой и светлой комнате стоял низенький столик, покрытый двумя листами чистой бумаги, на котором лежали друг на друге, увенчанные аппетитным красным омаром, два «кагами-моти» – символы удачи – круглые пироги из толченого отваренного риса. Им предстояло пролежать до одиннадцатого января, чтобы затем быть добросовестно съеденными.

Короче говоря, праздник обещал быть по-настоящему радостным и веселым, как это принято в каждой семье порядочного японца.

Сам Сюкити Кубосава, в прошлом ефрейтор корпуса береговой обороны, а ныне радист рыболовной шхуны «Дай-дзю Фукурю-мару», что в переводе означает «Счастливый Дракон №10», считал себя человеком передовым и не придавал какого-либо значения декоративной стороне новогоднего праздника. Но, во-первых, эта сторона кое-что значит для торжественного настроения, без которого немыслимы праздники подобного рода; во-вторых, как и всякий истинный японец, Кубосава был немного суеверен и втихомолку верил в чудесные свойства «кадо-мацу», «симэ-нава» и прочих атрибутов встречи Нового года. Поэтому он никогда не мешал теще, этому великому, известному всему Коидзу знатоку старых обычаев, действовать по-своему. И Киё старалась в полную меру знаний и способностей.