Михаил Савеличев - Догма кровоточащих душ

Ангел злобно шипит, кожистые крылья расправлены за спиной угрожающим капюшоном ядовитой кобры, рваная рана на плече затягивается, и сквозь исчезающие рубцы проглядывает нечто бурлящее, раскаленное, как будто лава после извержения втягивается обратно в поры земли.

Отрава растекается внутри драконьего тела. Проклятая кровь смерти впитывается в каждую клеточку, вонзается безжалостными иглами в мышцы, высасывает из них силу.

Предательская слабость охватывает Рюсина, пелена заволакивает взгляд, он видит Агатами, которая протягивает к нему в мольбе руки, ее израненное тело рождает столь сильную жалость, что мальчик готов зарыдать, кинуться в ноги, обнять девочку за колени, вымаливая себе прощение...

Ангел смерти хохочет и хищной птицей обрушивается на дракона. Они падают в бездну. Чудовищное создание седлает белоснежное тело, с наслаждением запускает когти в дракона, но гибкий и могучий хвост обвивается вокруг шеи Агатами, сдавливает ее железной петлей, легко срывает крылатую тварь со своей спины и отшвыривает в золотистую пучину.

- Тебе не одолеть меня, милый Рюсин, - говорит Агатами.

- Это мы еще посмотрим, Агатами, - возражает Рюсин и ставит на перекрестье гладкий белый камешек.

- Ты никогда не был силен в игре, - усмехается Агатами и делает ход. Классический "глаз дракона". Черные камешки окружают белые, и безжалостная рука сметает их с доски.

Агатами поднимает один из камешков и приставляет его к своему правому глазу. Сощуривается.

- Я вижу это, мой милый Рюсин, я очень хорошо вижу! Она сама пришла к тебе в ту ночь, маленькая, наивная девочка!

Рюсин сжимает кулаки, ногти вонзаются в ладонь. Он смотрит на доску. Каждый белый камешек - чья-то жизнь. Каждый черный камешек - чья-то смерть.

- Ты никогда мне не рассказывал о ней, Рюсин, - с деланным упреком говорит Агатами. Ее крылья той давней, полузабытой ночью охватывают мальчика.

- Не надо, - просит Рюсин. Но Агатами безжалостна.

Две стрелы сталкиваются. Удар страшен. Кровь выплескивается из горла и заливает подбородок Рюсина. Агатами отводит руку для нового удара. Рюсин взмахивает когтистой лапой, и черное лицо ангела смерти обезображивается глубокими, расходящимися ранами. Агатами прижимает ладони к глазам, наклоняется, и Рюсин видит как меж пальцев сочиться нечто черное, густое, дымящееся.

- Она была славной девочкой, - говорит Агатами разорванным ртом. Слегка поджившие разрезы вновь расходятся, черная слизь струится по подбородку и капает на доску. - Хочешь знать, почему она умерла, Рюсин?

- Ты дурак, Рюсин, - плачет Дун Ми. - Ты дурак и не знаешь, что имя твое проклято!

Рюсин протягивает руку, пытаясь утешить девочку, но это лишь видение. Призрак давно минувшего.

Дун Ми достает из-под подушки платок и смотрит на него.

- У тебя нет никаких шансов, Рюсин... Ты - слабак... Выносить жемчужину бессмертия может только один. Сильнейший! - девочка накидывает платок на шею. - Если я не сделаю это с собой, то мне придется сделать это с тобой, Рюсин. Понимаешь?

Она так близко и так реальна. Рюсин чувствует ее запах, ее тепло, видит слипшиеся от слез ресницы.

Девочка наматывает кончики платка на указательные пальцы, крепко сжимает кулаки и...

- Нет!!! - кричит Рюсин, но Агатами открывает рот и ложит на язык белый камешек.

- Ам, - говорит она и глотает. - Не скажу, что это было приятно, милый Рюсин, но мне хотелось сделать для тебя нечто особенное. - Агатами прижимает руку к горлу, морщится и делает еще одно глотательное движение. - Твердый камешек, - объясняет она окоченевшему от ненависти Рюсину.

Дракон метит в горло, в черную гортань, где еще шевелится теплая, нежная и невинная жизнь. Ангел смерти беспечен в своем смехе. Он отколол безумно ловкую шутку! Он раскрывается, он от восторга готов объять золотые небеса, он забыл о драконе...

Челюсти смыкаются на шее ангела смерти, рвутся жилы и мышцы, огненная магма проступает на поверхности и стекает на грудь бурным, торопливым потоком могучего извержения. Когти дракона впиваются в спину, и кажется, что непримиримые враги наконец-то отбросили свою ненависть, сошлись в экстазе любви, все теснее и теснее прижимаясь друг к другу.

Дракон неумолимо стискивает клыки, что-то твердое и гладкое попадается между ними. Оно! Похищенная и проглоченная жизнь! Белый камешек в бесконечной партии света и тьмы.

Рывок, и поверженный ангел, раскинув крылья, плавно падает в золотистую пропасть. Голова запрокинута назад, бесстыдно обнажая страшную рану на месте вырванного горла.

Рюсин смотрит на окровавленный камешек, который лежит у него в ладони. Осторожно сжимает его в кулаке. Чувствует его тепло.

Агатами лежит рядом в луже крови. Руки прижаты к горлу, лицо обезображено.

Рюсин трогает ее за плечо...

18

- Здесь? - спросил Каби и еще раз сверился со схемой.

- Здесь, должно быть здесь, - прохрипел Ошии, трясущейся рукой пытаясь вытереть с лица пот.

- Я сам пойду, - упрямо повторил Дои, а Ханеки вздохнула.

Узкий, похожий на крысиный лаз, коридор остался позади. Сколько они по нему ползли? Долго, очень долго. Всю жизнь. И вы называете это коридором?! Там нельзя ни выпрямиться, ни встать на четвереньки, ни лечь на живот, потому что в тело немедленно вонзаются острые кронштейны, сконструированные каким-то умником именно так, чтобы причинять максимальную боль. Поэтому приходилось передвигаться в совершенно невозможной позе, опираясь лишь на обмотанные тряпками ладони и на обмотанные тряпками колени.

Но проклятые штыри норовили найти малейшую прореху между витками импровизированной обмотки, зацепиться за малейший лоскуток, гвоздями впиваясь в колени, или раз за разом вырывая клок из защищающего тела тряпья.

Особенно тяжело пришлось Ханеки, на которой из одежды к тому времени остались лишь лифчик и трусики. Предложенные Ошии рубашка и брюки оказались столь велики для миниатюрной девушки, что пролезть в них сквозь кабельную магистраль было бы невозможно.

Кронштейны царапали голую кожу сотнями разъяренных кошек, впивались острыми когтями в тело при малейшем неверном движении. Едкий пот заливал раны, хотелось лечь плашмя на дно этой норы, не обращая ни на что внимания, лишь бы избавиться от грызущей стальными челюстями боли в животе, руках и ногах.

Дои положили спиной на пластину из оргстекла, и он помогал тянувшим его Ошии и Каби, отталкиваясь пятками от дна, перехватывая руками нависающие над ним скобы и подтягиваясь, насколько это у него получалось.

Теперь Ханеки сидела на полу, обхватив голые плечи руками. Белье окончательно превратилось в грязные обрывки, но ей наплевать. Хотелось вечно сидеть вот так и не шевелиться. Главное, чтобы ее оставили в покое. Пусть идут, куда хотят, но она, Ханеки, останется здесь. Навсегда.