Андрей Платонов - Происшествие в Нескучном саду (сборник)

От лежанья смялся опашень – «зуфь синяя с петли серебряны». Читал Иоанн, держа в руках четки – рыбий зуб, да меру гроба господня – шелковую тесьму.

Была та книга: «Повесть некоего боголюбивого мужа, списана царю Ивану, да сие ведяше, не впадет в сети отъялых человек и губительных волков». Творился в ней извет на Бомелия, и были там такие слова: «Понеже русские люди падки на волхование, Елисей отвел царя от веры, возложи ему на наших людей свирепство, а к немцам на любовь преложи». В самом же конце было написано тою же рукою: «А как рад заяц, тенет избегши, такс рад писец, книгу сию списав».

Вздохнул Иоанн: – Заяц ты, заяц и есть!.. Ох, тяжко мне, тяжко! Хочу за грехи свои пострадать!..

Вошли Годунов и Елисей. Годунов сказал: – Государь, по слову моему, а твоему указу учали в Новегороде кабаки ставить, и ныне зделалось там воровство и убойство. А допреж сего такова у них не бывало. Помысли, государь, о своей вотчине, – от хмельных людей ни проходу, ни проезду нет!

Махнул Грозный рукой. – Недосуг! Ужо, поразмыслю!

Нахмурился, ушел Годунов. Распечатал Иоанн уста, что сургуч темен да ал: – Ведомо мне: живут в народе про житье мое слухи да подзоры, занимается-де царь чернокнижством, а всех безымянных людей на бога оставил. Ну, худо было бы, кабы я за них взялся!.. Сказывай, за чем пришел?

– Привели, государь, либерею переводить Веттермана с товарищи.

Встал царь. – Веди тотчас в тайник! А гороскоп составил?

– Неладно стали звезды, – посмотрел Бомелий в упор. – Посох-то, государь, возьми, может, в темноте сгодится…

Еще трое высоких кубчатых окончив положили на полу сеточку: свет-багрец.

Смутный бродил Шкурлатов у ворот Колымажных.

Стало сердце, что уголь рдян; опахнула грудь любовь-жалость неодолимая. Каючись, вспоминал горючие, синесветые глаза; не ведал, как избыть беду Аринушкину.

Воротился царь из бегов, – опять свели под терема боярышню. Крепки двери железные, цепи – в кольца проемные, замки – вислые, ухищренные; бережет ключи сизобровый Елисей…

Кинулся Шкурлатов к замочному мастеру Ивашке Драному.

Сидит на полу Ивашко с братом Еремкой. Кипит работа. Раскидан по избе слесарной снаряд.

Под руками – жильные струны, дрель с гирей, напилок да наверточек; горит медь прутковая, играет на солнышке слоистая пестрая слюда.

Изумился Шкурлатов: – Что за диво?

– Летуна ладим, – молвил Драной, – летать мыслим; глянь-кось! – И впрямь! – стояло на печи чучелко соколье, дрожала в привертных тисах слюдяная летальная снасть.

– Эх, летень-летало – ума не стало? – осерчал Шкурлатов. – Закинь, Ивашко, потеху, – докука есть!..

Повел речь: так-де и так. Поразмыслил Драной и гостя по плечу ударил: – Добро! Собьем замок!.. Завтра о полдень приходи с реки под башню Тайницкую. Ходы ж мне ведомы. Нарыл их, что крот, шалый царь!..

Ступил Шкурлатов за дверь, – из клети дьяк Гаврило Щенок вылез. Наказал ему большой боярин быть у Драных, смотреть за работой.

– Ох-ох-ох! – зазевал. – И сладко ж мне спалось! АН солживил: и вовсе не спал, все дознал, все, козел рыжий подслушал.

Молвил: – Ну-те, соколята, пойду-ка я красного квасу испить!..

Тяжко пали над головами косые низкие своды. Бросили по ним шаткие светы слюдяные фонари.

Стража ввела Иогана Веттермана с завязанными глазами и еще двоих с ним.

– Развяжите глаза! – сказал Иоанн.

Медленно и внятно заговорил Бомелий: – Идет про тебя, Веттерман, молва, что зело ты погречески и по-латыне знаешь. Желает царь перевести свою либерею. Дадут вам десять человек писцов. Царь, аки бог: из мала велика чинит. Коли переведете, как никто, пожалованы будете. Ну, гляди, какие тут книги есть!

Был Веттерман рыжебород и благообразен. Степенно подошел к раскрытому сундуку.

– Плохое у тебя чутье! – засмеялся Иоанн и молвил Бомелию: – Сымай печати!

Забегал Елисей, обламывая свинец, раскручивая проволоку. Один за другим со звоном раскрылись сундуки.

Стоял Веттерман, прямой, как доска; забрал несколько книг на свет. Попались алхимические: Анонима Космополита – по-латыни и арабские: Алмамун и Алманзор. Взял еще. Были то: Ливиевы «Истории», Светониевы «Истории о царях» и Юстинианов кодекс на пергамине. – Затрясся Веттерман; вынимал, обдувал пыль, громоздил на полу горы; волосы у него ко лбу прилипли, забыл про царя совсем.

Иоанн глянул в глаза: – Што, переведешь?

Поднял Веттерман голову, подумал, задышал шумно.

– Государь, сокровища, равного сему, в мире нет. Но, если б дал ты мне даже все свое царство, и тогда бы не взялся. Ищи, кто поумнее, – бессилен тут разум мой!

– Нет, нет! Не умеем! – закричали немцы. Дрожа, смотрели на Иоанна, грозы ждали. Засопел царь выгнутым носом, скосились глаза медяные.

– Опасаетесь, не просидеть бы весь век за работой? Ладно, ступайте! Других сыщу!

Ударил посохом – высек искру. Вышли немцы. Плюнул вслед, захлопнул сундук.

В великом гневе прошел Иоанн к себе в опочивальню. Не ведал, на чем бы душу отвести.

Была у него забава: птенцам голубиным головы сворачивать, стоя на крыльце, суке меделяновой своей бросать.

Кликнул кравчего: – Подать мои два гнезда голубей кизылбашских!

Склонился тот, глаз на царя не смеет поднять!

– Повыпустил голубей молодой царевич Иоанн, – тихо сказал он.

Заклокотал царь, прелютостью наквашен: – Зови тотчас царевича сюда!

Прошел в палату Крестовую, засопел, дожидаючись… Были подписаны стены темным золотом, пол мощен дубовым кирпичом. Лежало полковра: по лазоревой земле – собаки и козы в травах.

Вошел царевич.

– Здрав будь, батюшка!

Удивился Иоанн, прошел гнев.

– Здравствуй, чадушко! Чего нынче ел?

Тихим, бледным голосом ответил царевич: – Уху курячью, утку верчоную, тетерева глухого под заваром.

– Славно ел, – кивнул Иоанн; взвизгнул, вдруг, тонко сказал в нос: – А голубей моих куды девал?

Дрогнул розовый на губе пух. Улыбчиво ответил: – Повыпустил!

Изумился Иоанн: не было ярости. Тут – запотел в руке посох инроговой кости.

Царевич ладонью по волосам провел. (Не любил, коли кто таково делал.) Спросил грозно: – А иных моих голубей тож повыпустишь?

– Повыпущу!

И опять рукой по волосам провел.

Взмахнул посохом Иоанн. Упал царевич. Потекла на ковер злая струечка. Застыл Иоанн, завопил, кинулся поднимать. Потянул за руки – вянут, не бьются голубые прожилки, глухо стукает, назад запрокидывается голова.

Поднялся, завопил опять; никто не откликнулся. Прислушался к сердцу: ворочалась в нем склизкая, скверная немогота.