Александр Рубан - Сон войны (сборник)

Демодок сел. Молча.

— Сначала ты расскажешь мне о своих приключениях, — объявил Командор. — А потом буду говорить я.

Дима рассказал, стараясь быть как можно более кратким и опуская подробности, а дойдя до своего спасения, добавил, что о судьбе феакийского корабля все еще ничего не знает и очень хотел бы…

— Узнаешь, — пообещал Командор и потребовал продолжать.

Продолжили в кают-компании, где еще (или уже) ничего не было разворочено и выпотрошено, стояли удобные мягкие кресла перед низеньким столиком, и стюард (улучшенной модификации, но молчаливый, как тот, и очень предупредительный) бесшумно сновал из камбуза и на камбуз, ловко и вовремя принося запотевшие баночки сока.

Узнав, что у Демодока десятизначный код, Командор заметно посуровел (Дима не понял, почему), но заявил, что, может быть, это и к лучшему. По крайней мере, пока. А выслушав Димин рассказ до конца, предложил ему связаться с Информаторием по своему дурацкому коду и затребовать записи — Наденькины и его, Командора, собственные. Все записи их последней экспедиции, и особенно те, что «только для исполнителя».

— Разве это возможно? — удивился Демодок. — Ведь я не исполнитель…

Командор усмехнулся и промолчал.

«Акратия, — подумал Демодок. — Надо же, дрянь какая…» Его уже мутило от явных и недвусмысленных признаков свалившейся на него власти в мире безвластия.

Командор ждал, и Дима сделал запрос. Информаторий осведомился, видит ли их беседу еще кто-нибудь, кроме держателя кода ДЕМОДОКХва. Командор отрицательно покачал головой, и Дима ответил, что будет просматривать записи лично и в полном одиночестве, а техника он, мол, попросил заняться своими делами. На четвертой или пятой записи Демодок обнаружил, что его бокал пуст, а стюард почему-то не торопится принести новую баночку. Но, глянув на Командора, понял, что так и надо. Случайностей не бывает…

У него забыто, по-двадцатилетнему, участился пульс, когда он увидел на экране южный край земного круга, обрывающийся в ничто почти сразу за искаженной береговой линией Африки, чуть южнее страны лотофагов. Странно было думать, что на этой висящей в пустоте плоской тарелке он провел сорок лет… Совершив облет земного круга, шлюп замер над его центром, где география почти совпадала с действительной, и начал снижаться над северным берегом Крита. Но с высоты примерно в пять километров снова резко набрал высоту и двинулся к западному побережью Пелопонеса.

— Это я перехватил у Наденьки управление шлюпом, — вполголоса объяснил Командор. — Она обычно не возражает, если я делаю это молча.

— А зачем? — спросил Демодок.

— Сейчас увидишь. — Командор пробежался пальцами по клавишам терминала. Теперь на экране была Итака. Крупным планом. Сверху. И поверх оптического изображения — совпадающие с ним алые линии контурной карты. — Я опустил несколько часов и совместил наши записи, — объяснил Командор. — Наденька записывала оптику, а я — приборы. В том числе масс-локатор… Смотри вот сюда, — он ткнул пальцем на север острова, чуть южнее Форкинской бухты, и через несколько секунд там вспыхнула алая точка — раз и еще раз. — Внепространственный переход, — сказал Командор. — Что-то похожее я заметил еще с Крита.

— В Элладе? — удивился Демодок. — Это невозможно.

— То же самое говорила мне Надежда Мироновна. А ученики твоего Тоона, оказывается, освоили внепространственный переход. Вот что значит независимая мысль.

— От чего независимая? — усмехнулся Демодок.

— От стереотипов своего мира. Между прочим, это относится не только к квазимирам. Доказано, что паровая машина была создана еще в древнем Риме — но лишь один раз и ненадолго. Чей-то могучий ум сумел освободиться от стереотипов, но остальные сочли «чудо» невозможным. Или ненужным… Так. — Командор снова поиграл клавишами. — Дальше просто. Тебя мы видели в тот же день, но еще не знали, что это ты. А ближе к полудню мы поймали сигнал радиобуя с корабля. Потом — почти сразу — еще три сигнала, но теперь уже с мыса Итапетра. Корабельный архивариус отождествил все четыре сигнала с маяками экспедиции 18-б, пропавшей без вести двенадцать лет назад. Но я-то уже знал… Стоило мне увидеть вот это.

«Вот это» было разбитым шлюпом. Святилищем…

— Свой концерт на палубе будешь слушать? Нет? Ну, тогда тоже опустим. Вот что было дальше.

Демодок, вытянув руки и спотыкаясь, идет к радиобую. Юноша со знакомым недобрым лицом вскакивает, уступая дорогу. Гребцы грозной от удивления и страха толпой надвигаются на них, юноша сдерживает толпу, корабль начинает крениться и застывает в неестественном положении: включен хроностоп. Командор, спустившись на корму по гибкой серебристой лесенке, пытается оторвать руки певца от штырей, но, так и не оторвав, забирает его вместе с радиобуем…

— Могучего ума паренек, — сказал Командор, кивнув на экран, где юноша еще некоторое время сдерживает толпу. И добавил, помолчав: — Был.

Последние кадры, уже отраженные в предыдущей части этих записок: безнадежный поединок юноши с богом. Один независимый ум против полусотни послушных воображений… Голос Командора за кадром: «Вот так здесь появляются острова…»

— Остальное уже для широкого доступа, — Командор отключил терминал и глянул на дверь камбуза.

— Да, остальное я уже слышал, — кивнул Демодок, пряча терминал в карман пиджака. Подоспевший стюард поставил перед ним холодный консервированный омлет и стакан чаю.

— Кофе тебе вреден, — сказал Командор, прихлебывая из своей чашечки, и усмехнулся: — В твои-то годы…

— Погоди, — сказал Демодок, отложив вилку. — Но разве тут было что-то секретное?

— Детские игры, — отмахнулся Юрий Глебович и придвинул к себе миску с мясным рагу. — Ты лопай, лопай. Я тебя сейчас ругать буду — это на голодный желудок еще вреднее, чем кофе. А секретность… Наденька полагает свою информацию недостаточно достоверной. Поэтому — «только для исполнителя».

— Глазам своим не верит, что ли?

— Вот именно.

— Ага… А кто оценивает достоверность? Сама Наденька?

— Не только. Ты, например.

— То есть, для «десятизначных»…

— Девяти. После восьми знаков недостоверная информация становится доступной: для обобщений и далеко идущих выводов. Между прочим, Фарадей имел бы здесь не больше двух знаков, а Эйнштейн так и остался бы служащим патентного бюро. Зато и Лысенко до конца жизни пребывал бы агрономом на одной севооборотной сотке… Впрочем, это все из других эпох, а сей мир создан воображением нашего с тобой современника. Слямзили у аспиранта тему кандидатской и сделали докторскую; он ушел в глухую обиду и стал придумывать мир, где это невозможно. Мир без руководства — в том числе и научного… Поел? Ну, а теперь приготовься к хорошей порке. Вставать не обязательно.