Андрей Платонов - Происшествие в Нескучном саду (сборник)

– Гляди, учись, Аринушка, какие травы бывают; тут они у меня все. Вот – колкжа-трава, она меткость пуле дает, держать ее в коровьем пузыре надо… Плакун-траву сорвешь в Иванову ночь – бесы тебя бояться станут. Сон-траву сбирай в мае, когда желто-голубое цветение ее: вещими сны будут… Вот – нечуй-ветер, ее слепцы ртом рвут, – она от смерти на воде сохраняет…

Долго еще говорила знахарка… Ночью той заснула Аринушка – как в ров повалилась. И сквозь сон слышала до зари: сторож колотушкой стучал.

На другой день поутру сказала бабка Арииушке: – Проведала я: гость к нам будет; схоронись за дымником, сиди, не вылазь!.

…Скакал по Занеглименыо Шкурлатов. Всюду-народ. Скрипят качели, девки пляшут; ругаются мужики, не сымая шапок, в церкви входят.

Сдержал коня. – Не признался боярин, где дочь спрятал!..

Въехал к Степаниде на двор. Пошел в избу. Закланялась бабка, затеплились глазки, что божьи коровки красные: – Давно поджидаю, чуяла, что приедешь, соколик; маете твоей сердешной пособить могу.

– Ты почем знаешь? – встрепенулся Шкурлатов.

– По лицу видать, как взошел, видать по лицу. Забыл по што приехал, дело царское из головы вышло.

– Пособи, бабка, пособи!

Засмеялась ворожея – мелко, мелко орешки посыпала: – Счас заговор на любовь скажем. Как звать-то ее?

– Ариной.

Зашептала старушонка в углу, где бревна во мху рублены: – Исполнена есть земля дивности… На море, на окияне, на острове Буяне лежит разжигаемая доска; на ней – тоска…

Сказала заговор. Полез Шкурлатов за кошелем – вспомнил: – Меня к тебе, старая, царь послал. Околдовали царицу, лежит без памяти. Покажи дурной глаз, – пожалована будешь, а не покажешь – учнут тебя мучить, на куски порвут.

Затряслась: – Трудно это мне, соколик, ох, трудно!

– Твое дело, старая; царь велел.

– Ну, авось господь помилует, – спробую.

Приладила противу дымника зеркальный брус, зажгла травяной пучок; заклубилось чадно и с запахом.

– Сиди, – сказала, – доколе не увидишь.

Чихнул Шкурлатов, стал вбрус смотреть…

Сомлела Аринушка в тесноте, сидя за дымником. Заслышала голос потянуло выглянуть. Тут шепнула ей старушонка: – «Глянь-кась в зеркальцо скорёхонько!» – Поднялась Аринушка, увидала лишь стрелецкой кафтан отпихнула ее бабка вспять.

Зашиблась, закликала и тут скарежила ее падная немочь, перекосила. Шумотит старая, глушит Аринушкин стон – гость не услыхал бы! А уж он кричит: – Ведаю ныне, кто царицу сглазил! Приметил я боярина Данилы девку дворовую! Порченая она! Говори, бабка, где сыскать?

Подумала Степанида, пальцем золу поворошила и сказала: – Ввечеру на выгоне, что подле речки, будет тебе стреча.

– Добро! – закричал Шкурлатов и кинулся вон из избы. Отвязал коня, напылил в воротах, вскачь пустился.

Хитро плела козни ведунья старая. – Ушла к недужному на Швивую горку, Аринушке ж наказала на поемном лугу козу пасти.

Взяла хворостинку, погнала козу Аринушка. Дальше, все дальше. Уже далеко изба, далеко. Дошла до речки, до луга поемного. Глядит в воду – себя опознать не может: перекосилось лицо, брови сломались надвое – ничем непособная была болесть.

Холодная была трава. Текла, что мед, заря. Рдело небо – шелк шаморханской.

Два всадника ехали по росе.

Под одним – конь сер, правое ухо порото; парчовый чалдар в каменьях. Властный всадник бьет бровью, косит.

Другой спешился, закричал: – Царь Иван! Царь Иван! Она – это! И Аринушку за плечи – хвать! – Рванулась.

Белая сафьянная рукавица больно ударила в зубы. Поплыло над ней сизое гудящее пятно…

Трое высоких кубчатых окончив положили на полу сеточку: свет-багрец.

Лежал Иоанн в опочивальне на цветной кровати индейских черепах. Стоял в ногах планидный часник, сделанный чернецом с Афонской горы, самозвонно отбивал часы денные и нощные.

Зело был царь учен. Знал числительные художества, в козмографии и филозофии силен был…

Распахнулся на нем далматик. Торчком стоял на груди рыжий волос. Насмешила его потешная книга, особливо одна ознаменка: «Коркодил ест свинью. Коркодила бьют. Коркодилу бревно в челюсти кладут».

Взял любимую свою «Степенную книгу» митрополита Макария, отчеркнул ногтем, где сказано было: «Кесарь Август поставил государем на Прусской земле брата своего Прусса, а от Прусса – четырнадцатое колено – Рюрик, первый русский князь».

Лежали в лукошке под кроватью белые слепенькие котята. Достал царь сразу двоих, улыбнувшись, поцеловал шерстку, поклал назад.

Вошел, весь в черном, лысый сизобровый Елисей: – Чем нынче заниматься будем, государь, алхимией, або звездословием?

– Алхимией.

Поклонился Бомелий, стал подле.

– Что есть алхимия? – спросил Иоанн.

– Ал-химия сиречь – древний Египет, понеже наука сия оттуда пошла.

– Называй камни, которых не знаю.

Вычел по книжице магик: – Бадзадир-камень – иное лицо желто, яко воск, иное рябо, яко змей: аще разотрут и посыплют на вкушение змеиное, место то исцелеет. Албогат-камень – червлен и светел – неодолимость в битве дает. Камень-фероза – от ядов змеиных и многих шкод. Рубины червленые – от снов тяжких.

– А что есть кровь человеков?

– Погляди, государь, сквозь тело на свет. Кровь есть солнце сгущенное.

Растопырил Иоанн узловатые пальцы – шевелился пятипалый в руке огонь.

Еще трое высоких кубчатых окончин положили сеточку: зелен лундыш-свет. Человековидно отбили часы пятнадцать раз. Вошел с поклоном Шкурлатов: Царю-государю здравствует хан Девлет-Гирей! Гонец из Крыма, государь, куды звать?

– В Грановитую, – усмехнулся Иоанн (поганые были у него зубы). – У крыльца постоит. А ты погоди. Девку ту куда схоронил?

– Как приказано было: в тайнике под теремами сидит.

Поднялся Иоанн. – Стеречь тебе ее денно и нощно. Известил нас Бомелий: великая в ней есть сила; мы ею лечиться будем. Чтоб рук на себя не наложила, гляди!

Сказал Шкурлатов: – Еще, государь, пришла Сенька Горюна вдовая жонка. Той Горюн для твоей государевой потехи медведя дражнил, и медведь его драл и ел. А ныне, как жонке его кормиться стало нечем, и она бьет челом: пожаловал бы ей што из твоей государевой казны.

Молвил Грозный: – Таково скажи Горюновой жонке. – Царь-де и сам, што Горюн: крымской медведь его драть хочет. А в казне-де царь-сирота не волен, – прибрали казну к рукам бояре. Пущай боярам и челом бьет!

Запахнул далматик, пошел с обоими на Красное крыльцо. Завидел его татарин – понял. Хлопнул ладонью по тубетею, языком защелкал, тонко закричал нехорошие дерзкие слова. Иоанн надул щеки, запыхтел на него и сказал: – Хочу великих и сильных в подчинении имети, а на хана твоего – нам плевать!