Николай Полунин - Орфей

Мигнув, отключился и этот канал. Я не знал, что за "си-ди" стоит в проигрывателе, и заглавная ария из "Призрака оперы" Уэббера стала приятным сюрпризом. Вот бытовую технику нужно будет взять обязательно...

А все-таки телефон ожил вновь. Этот. Здесь, в этой безусловно оборудованной квартире. Самый худший из вариантов. Что-то он мне еще скажет... Длинный без пауз звонок. Как тот. Тогда. Очень давно.

- Ну, ты что, тупой? - сказал телефон. У него был наглый знакомый чем-то голос. - Ты, твою мать, будешь брать трубку или где?

- Да я, видишь, уж взял.

- Ни хера я не вижу. А до этого я сейчас два раза набирал?

- Два? Точно?

- Ну, блин!

- И именно вот сейчас, в эту самую минуту?

- Да я по целой минуте ждал, по двадцать гудков! В сортире ты, думал, а то в койке.

- Значит, сейчас. А не вчера и не десять лет назад?

- Да ты е... Ты издеваешься там, что ли?!

- Утихомирься. Давай по буквам. Ты кто? Чего тебе от меня надо?

- ...в пальто! Кто тебя с "Объекта" на "Объект" возил? Ну? Жопа без ручки? Вспомнил?

Не может быть. Как его... Хватов? Хватов. Михаил. Мишкой мне все хотелось его назвать. Тот, что неудачно хоронил Гордеева. То есть удачно, но в смысле... ясно, короче. Уже легче.

- И чего ты, блин, упертый такой, как баран? Чего не подымал телефон-то? Рядом же сидишь. Значит, слушай, красавец, я минуточек через двадцать семь подскочу...

- Ты на время посмотри... - Я прикусил язык, но было уже поздно.

- А чего время? Буду ориентировочно в девять ноль восемь - девять ноль девять. Вы с подругой не проснулись?

Я взглянул на часы, которые над телевизором, затем на всякий случай в ту часть просторного окна, что не прикрыта занавесью. Все оставалось на местах и проистекало своим чередом. Часы в виде безвкусной огромной копии наручных с браслетом показывали без десяти три ночи, и за окном соответственно была темнота.

- Значит, через двадцать семь минут. В девять утра. Эй, ты меня не разыгрываешь?

- Ну, блин...

- Ничего, ничего, продолжай, будь любезен.

- Чего продолжать-то? Я буду и ты будь. Готовы будьте. Шеф распоряжение дал.

- Приятно слышать, что нас не забывают.

- Вот и хорошо. У меня все.

- Погоди. Число какое сегодня?

- Сегодня?

- Да, с утра. Какое было?

- Вы там чего, трескаете беспробудно? Или...

- Не хами. Ну, какое число-то?

- Ну, двадцать четвертое, и чего?

- Спасибо тогда. Даже как-то жить захотелось.

- Ты псих.

- Не больше, чем ты. Последний вопрос. Твой шеф будет?

- Шеф появится, когда необходимо.

- Это я про него уже понял. Эй!

- Ну, чего тебе?

- Поторопись.

Я дважды посчитал дни, прошедшие с нашего появления тут. Для верности загибал пальцы. А если он тебе сейчас врал? С чего бы ему врать. И подумай, что тебе еще привиделось в "накате", кроме сообщения о безвременных кончинах.

Отставив легкий аппарат на пол, я пошел шарить по ящикам и полочкам в поисках бумаги и чего-нибудь пишущего. Я старался не шуметь. К удивлению, искомое обнаружил довольно быстро. Стопка желтоватой "верже" почтового формата и липмановское "вечное перо". Как же я прошлой-то ночью, когда загорелось мне, этих шикарных письмо-принадлежностей не нашел? А потому и не нашел, что не искал. Ничего страшного ты сейчас не делаешь. Это же не полноценная работа, это так, страховка на случай. И работу свою ты теперь сможешь делать так, что ни тебе, ни другим опасности она представлять не будет. Ты подумал, и способ отыскался. Молодец, что ты нашел его. Или подсказали. Ну вот...

Ну вот, закончено. Я перечитал, чисто автоматически выправил слово и запятую, сложил плотный листок вчетверо и спрятал в правый нагрудный карман, застегнув на пуговку. С удовольствием оглядел толстенькую сизовато отсвечивающую авторучку. Спереть ее, что ли? Пальцы уже довольно уверенно держали предмет. Перед зеркалом я снял пластырь, заменивший мою самодельную повязку.

Я перерезал и повыдергивал нитки швов. Они выходили почти легко. Все там стянулось, кроме смешной ранки. Я стер побежавшую кровь. Потом, возясь с гипсом, стирал ее еще несколько раз, и в конце концов она унялась. Рука выглядела удовлетворительно. Ее можно будет прятать в карман, а на лоб надвинуть какую-нибудь легкую кепочку. Черт, нас все-таки заставляют бегать, как крыс. Впрочем, это мы еще посмотрим.

Ранки на лбу я замазал тон-пудрой из тюбика с силуэтом балерины. Получилось почти ровно. Потом, все так же стараясь действовать потише, я отыскал кое-что под ванной и поставил в прихожей так, чтобы было незаметно.

Я не хочу играть в "бей первым, Фредди!" Честное слово. Мало того, что не очень умею, так и пользы почти наверняка никакой не будет. Но все зависит от того, кто первым войдет и что скажет. Процентов десять только за то, что, может быть, придется делать. В этом раскладе подождать стоит.

Пятый час время. Бедная Ежка. Она ведь в Москву приехала поступать не в финансовый, и не на юридический, и не на иностранный. В Строгановку она приехала поступать и необходимых двух с половиной тысяч долларов у нее не было. Она ведь даже мой портрет писала. Удивительно, как это все вспоминается, словно действительно всплывает из небытия. Я лежал рядом и старался не заснуть. О Ксюхе подумалось, как она нарисовала мне анютины глазки на том листке. Я обо всех о них теперь думал постоянно, не о Ксюхе одной. А вот и приврал сейчас. Почему это приврал? Потому что, сам знаешь, почему. Потому что Ксюха - она тоже...

Я вынырнул из мгновения сна. В спальне были бесшумные светящиеся часы. Некоторое время я всматривался в них. Дотронулся до теплой Ежкиной щеки, ощутил ее ищущие губы у себя на лице. Я успею ей сказать все, что необходимо. Прошептать в самое ухо. Сейчас я шептал совсем другие слова.

- Ох, Гарька... Гарька мой, Гарька...

Ежик начала делать мне скандал в половине седьмого утра. В душ после любви она упорхнула, мурлыкая, но когда проскользнула затем на кухню, ее настроение стремительно принялось портиться.

Она гремела тарелками и вилками-ложками, и по одним этим звукам можно было определить предвещающий бурю барометр. Я робко попросил завтрак. На столе с грохотом появились вчерашние салаты и холодный поросенок в жире, похожем на лужицы парафина.

- А чай?

- На плите. Я вчера тебя попросила чуточку прибрать. Неужели трудно? Знаешь, я не терплю, когда хавосничают. (Это было из ее словечек "хавосничать").

- Ноя...

- Ты все в одну кучу сгреб и бросил.

- Ну... я себя не очень хорошо чувствовал.

- Я себя тоже не очень хорошо чувствую.

- Похмелись.

Закусив губу, она налила полстакана рислинга.

- Не окосей только смотри. На старые дрожжи и сухенькое...

- Разберусь как-нибудь.

- Да что с тобой, не с той ноги встала? Все было так хорошо...