Андрей Лях - Реквием по пилоту

— Теперь ты. Марсель. У тебя немного проще. Ставишь пикап на стоянку и заходишь со стороны улицы Годдар. Тут смежная стена, устанавливаешь свои игрушки и ждешь сигнала. По сигналу ликвидируешь стену, и перед тобой две двери — эта и вот эта. Входишь через вторую, потому что первую они в пять секунд превратят в решето. Твой сектор — центр зала, и поосторожнее с гранатами, помни, над тобой висит Хайфа.

Брюньон-младший скупо отмахнулся — знаем, не маленькие.

— Мюнхен, малыш, тебе придется побегать. Произошли изменения, видишь? Пиредра сделал прямой выход в гараж. Это для нас и удобно, и не очень. Первая часть прежняя — через пожарное окно заходишь на его секретную лестницу, смотри, не впиндюхайся в сигнализацию. Охраны там нет, и, как только я зайду в кабинет, будешь слышать каждое слово. Ориентируйся по обстановке. Наш сектор — вся восточная стена от стойки до стойки. Уходим, как я сказал, через дыру Марселя, через площадку и на улицу Годдар, в микроавтобус. Если же они решат взять меня на лестнице или вообще обойдется без стрельбы, то ты сидишь в тамбуре, пока я не пройду зал, и независимо от того, началась заваруха или нет, бежишь вниз, в гараж, выезжаешь и со своей пушкой встречаешь нас у выхода. Мы втроем отъезжаем на «додже», а ты устраиваешь прощальный дивертисмент. В случае мирного исхода встречи министров точно так же спускаешься — не забудь запереть дверь — и спокойно уезжаешь. Про тебя, Марсель, и речи нет — размонтируешь свои шутихи, и в пикап — только тебя и видели. Рамиреса мы вряд ли обманем, но не пойман — не вор.

— В случае плохого варианта Рамиреса убивать? — спросил педант Мюнхен.

— Обязательно. Ох, он нам просто не дастся… Да, маловато нас, надо бы еще по человеку на машины… Их там дюжины две, не меньше. Короче, Хайфа, ты начинаешь. Мостись и сообщай. Потом вы двое, потом я. В случае какой-нибудь заминки минуты три я точно продержусь… Сейчас почти десять. Что же, я думаю, джентльмены могут взять шляпы и отбыть. С богом. Джентльмены последовали его совету и отбыли.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Светясь позиционными огнями, как рождественская елка в темной комнате, «Милан-270» вышел из причальных створов станции «Вайгач», отрастил сзади огненные струи с голубым ореолом и, белея корпусом, быстро пошел вниз — к смутным черно-синим размывам, течениям и завихрениям атмосферы плывшей под ним чужой планеты. На экранах слежения «Милан» уменьшился, на мгновение затемнился, снова проявился, превратился в светлую стрелку с двумя фитильками, в точку — и растаял. Мрак, ничего нет. Передачу продолжает судейский крейсер.

Третий, заключительный этап кромвелевского мемориала Серебряный Джон по высшему пилотажу в классе Е, 00.26, Валентина-II, ночная сторона. На все про все отводится шесть часов, от первого старта до последнего финиша — на противоположной стороне Валентины, на космическом комплексе «Терминал-6», и затем — награждение, поздравления, шампанское, контракты, неустойки, слезы, подтверждения выплат, неподтверждения, страховки, скандалы, банкет. Все пакуют чемоданы — и по домам, большинство — до апреля, до чемпионата мира.

Жеребьевка в подгруппе лидеров сыграла удивительный номер: открыть трассу выпало Эрликону, вторым следовал Такэда, третьим, как ни смешно, Баженов. Кромвель основательно призадумался: «Перестраивай теперь всю тактику — нас же догонять будут». «А ты извернись», — советовала красавица Шейла, привезенная в качестве группы поддержки. Хитрость предстояла немалая — чтобы увезти, на радость Бэклерхорсту, в специальном кофре большеухий серебряный кубок, похожий на перевернутый древнерусский шлем, Эрлен должен был не менее минуты с четвертью выиграть у Эдгара и не менее двух с половиной — у Такэды; нужно было, чтобы первый результат дня остался лучшим. Вот загвоздка.

На маршруте им предстояло провести час. Эрликон полулежал, утопленный в «кишке Маркелова», голова — в компьютерном шлеме, ноги на педалях, между ними — ручка, перед глазами приборы, за бортом — мрак. Все оборудование заново подогнано, протестировано, застраховано — десять часов максимальных нагрузок, и — под пресс. Нежно зеленеют экраны, горят шкалы индикаторов, тихо звучит Равель — скоро его сменит Мэрчисон, Второй концерт для фортепьяно с оркестром; Дж. Дж. поглядывает на дисплей — до атмосферы пять шестьсот, надо поторапливаться. Через одиннадцать сорок три проходим терминатор. Курс 96.

Кромвель отменил все предыдущие маневровые установки типа «отстали — обошли»; не имея впереди соперника, он приказал безжалостно опустошать баки, благо в условиях, максимально приближенных, топливного лимита не существовало, и Эрлен гнал машину во всю газотурбинную мощь.

Полторы тысячи. Разреженные слои. В аккомпанемент «Болеро» едва слышно запела плазма. Где-то за их спинами сейчас стартовал Такэда и тоже, наверное, нахлестывает рысаков, а через три минуты — очередь Эдгара.

Пока все хорошо. Можно не думать ни о Пиредре, ни о Звонаре, ни о Скифе. О Скифе думать не хочется особенно. Тогда в автомобиле и потом, в аэропорту, Эрлена охватила тихая истерика: разговор со Звонарем убил последние надежды, развеял всякую неясность, и логика Скифа открылась во всей своей жуткой наготе. Страшно было то, что прежняя жизнь уже окончательно осталась в прошлом, и теперь надо было начинать все сначала — снова одному, снова в мире, который вдруг стал враждебным. Дж. Дж. старался, как мог, его успокоить на свой лад: «Смешно сердиться на естественный порядок вещей. Подонки подонствуют, ублюдки — ублюдствуют. Железный выродок сотворил другого, из плоти и крови. Одному наплевать на родную дочь, другому — на племянника. Кстати, ну какой он тебе, к черту, дядя? Один названый братец загнал другого, словно Христа, в пустыню… Скиф отнюдь не такой уж зверь. Он поступил с тобой, если так можно выразиться, максимально благородно: показал архив и пригласил меня. Он дал тебе шанс. Извини, но большего и желать нельзя».

Нет, уж лучше лежать и смотреть на приборную доску. Атмосфера. Сорок тысяч. Ну, ребята, начинайте. Пошло снижение.

— Отдай ручку помалу, — распорядился Дж. Дж. — И убери обороты до два-семь. Левая нога. Еще. Стоп. Локатор.

На экране локатора, на дисплеях — мешанина сеток, зато кругом — красота. Синева. Звезды. На равнинах — печальный отблеск полночных светил, и вот они уже не равнины, а холмы и долины — все облака. Вот они выше, выше, уже не холмы, а сказочные горы, а на экранах заднего обзора совсем низко над ними вдруг вспыхнула новая звездочка.

— Японец, — сказал Кромвель, и все исчезло, утонуло в чернилах с молоком — вошли в облачность. — На форсаже идет.