Р. Эйнбоу - Экипаж Большого Друга

Глава седьмая

А вот такого утра у меня не было никогда. Мы с Анютой шли по Городу, не спеша и узнавая вновь такие родные, но забытые, кажущиеся странными улицы. Мы прошли и мимо моего дома, показалось даже, что в окне моей квартиры за занавеской мелькнуло чьё-то лицо. По мере приближения к тому самому месту, где всё и началось, пульс стал учащаться. Что с того, что мы знали всё наперёд? Что с того, что всё кончилось?

Редкие прохожие, попадавшиеся навстречу, непроизвольно задерживали взгляд на мне, но стоило посмотреть им в лицо, отводили глаза. На мое недоуменье Анна бросила мысль: «Сделай лицо попроще».

— А в чем дело? — спросил я вслух.

— Ты как триумфатор какой. Только белого коня и не хватает… И силу спрячь, люди чувствуют… Да.

Вот и кафе, немного другое, зонтики, кажется, были зеленые, а теперь полосатые, желто-белые. Пожалуй, немного теплее, чем в прошлый раз. Несмотря на утро, солнце успело нагреть асфальт. Мне стало жарко, я снял джинсовую курточку, довольно неудобную, повесил её на спинку стула, помог Ане сесть, позвал официанта. Официант тоже другой, естественно. Мы заказали по стакану сока, я посмотрел на часы и приготовился ждать.

К нашему столику подошёл странный тип, на этот раз действительно странный. На нём надеты кожаные штаны, кожаная куртка, черная майка с белым черепом. Длинные волосы, собранные в хвост, редкая бородёнка, дурацкие перстни украшают пальцы. Ко всему наличествовали и чёрные очки.

Тип, озираясь и плохо понимая, что происходит, плюхнулся на стул напротив меня, снял очки, произнёс задумчиво:

— Я не знаю, почему, но мне кажется, что я должен сесть именно сюда.

Я присмотрелся, надо же!

— Мирон Герке, если не ошибаюсь? — чувствуя, как расплываюсь в улыбке, сказал я.

Он дёрнулся, произнес растерянно:

— Вообще-то меня чаще называют Каракурт…

Я увидел, как его зрачки расширились, будто от боли. Он прищурил глаза, протянул руку, я вложил в неё стакан. Он выпил почти весь сок одним махом. Выговорил тихо, хрипло:

— Ну, здравствуйте, родные.

Больше ничего он сказать не смог. Слезы текли у него по щекам, губы кривились. Официант, прибежавший при виде нового клиента, удивлённо замер. Я попросил ещё сока и кофе, тот ушел разочарованный.

Меж тем к столику подошел человек, совсем не похожий на посетителя столь легкомысленного заведения. Бросалась в глаза военная форма с погонами полковника. Прежде чем присесть, он представился:

— Полковник Стратов.

Откинувшись непринуждённо на спинку стула, он завёл, было, ту же песню:

— Не знаю, почему…

Я перебил:

— Иван?

Полковник оказался покрепче Мирона. Он просто сказал:

— Значит, у вас получилось, — сделал повелительный жест кистью, приказал: — Официант! Водки.

Я пресёк слабые попытки задать вопросы, мы просто сидели и пили, кто что. Третий наш «гость» задерживался. Наконец у меня за спиной послышались шаркающие шаги. Корнилов вошёл через другой вход. Я поднялся, молча предложил свой стул. Придвинул соседний стол к нашему, взял ещё два стула. Вежливо спросил:

— Сергей Сергеевич?

Старик, сейчас выглядевший на все свои семьдесят с чем-то, вздрогнул:

— Саша. Ребята, — он посмотрел на Анну, спросил: — Я много пропустил?

— Да. Но вопросы и ответы чуть позже, — предупредил я.

Мимо нас по тротуару спешили куда-то девочки. Студентки, сессия у них. Одна даже, показалось смутно, знакомая. Пришлось тряхнуть как следует головой, чтобы прогнать наважденье. Я перемахнул ограду, под возмущёнными взглядами прохожих сорвал с газона несколько цветов и с таким импровизированным букетом бросился вдогонку за студентками.

— Девушки, девушки! Не спешите, — негромко окликнул я.

Три пары глаз уставились на психа, с утра пораньше бегающего по городу с цветами. Они стояли и ждали продолжения, а я смотрел лишь на одну и не мог оторвать взгляд от родного лица, не выражавшего ничего, кроме доброжелательного любопытства. Без следа косметики, в длинном голубом сарафане, золотистые пряди волос взметнулись, послушные порыву ветра, — сама воплощенная чистота смотрела на меня зелеными бездонными глазищами. Я смог выговорить только два слова:

— Алёна. Алёнушка…

Она оступилась, но я успел поддержать её за руку.

— Саша, — прошептала она, — неужели всё так просто?

— Да. Всё просто. Идём, нас ждут.

— Девчонки, у меня дела. Я позвоню, — улыбнувшись, успокоила она подруг.

Девчонки понятливо заулыбались в ответ, сделали нам ручкой и пошли себе. Повод для сплетен мы им обеспечили. Алёна приняла у меня цветы со словами:

— К чему ритуалы, Саша.

Но секунду спустя с чисто женской непоследовательностью поднесла к лицу, улыбнулась, помахала букетом честной компании:

— Привет, ребята!

И вот мы снова вместе. Мы пережили многое и встретились вновь благодаря… Благодаря чему, собственно? Случаю? Упрямству?… Богу весть. Не было суматошных вопросов, радостных возгласов, объятий и поцелуев. Нам больше не нужны ритуалы. Мы знали друг о друге почти всё. Кто-то больше, кто-то меньше.

Я помню всё. Экипаж вел неспешный разговор, вводя в курс дела недоумевающего Корнилова, а я вспоминал.

Иван. Он не дожил до гибели планеты всего несколько минут. Картинку с борта вертолёта я вижу его глазами. Где-то сзади идут грузовики. Там его отряд, они везут припасы, топливо в цистернах. Полторы сотни мирных жителей, пожелали примкнуть к ним. Впереди посёлок, он выглядит необитаемым. Нет, смутная тень шевельнулась за домом. Резкий звук зуммера и безмолвный вопль индикатора «ракетная атака». Последняя мысль «поздно… за что?». Удар, пламя, боль, темнота.

…Стычки с «саранчой» повторялись на каждой остановке. Как нас выслеживал Упырь, оставалось загадкой, но насчёт новых встреч он не обманул. Каждый раз наш «отдых ото сна» завершался большим или малым побоищем, Чарли пробивал в полчищах чужих кораблей стартовый коридор и уходил в прыжок. И всё бы ничего, но на четвёртый день Чарли сбился с курса. «Саранча» налетела сразу после остановки, и он попросту не успел засечь ориентиры. Мы находились в тех местах, что не нанесены на карты, и прыжок завершился виноватым возгласом:

— Я заблудился. Придётся возвращаться… Есть ещё предложение. До конца полёта вам не вставать и, соответственно, не делать остановок.

Предложение приняли, как единственно верное. Но мы и после суток сна чувствовали себя, мягко говоря, не очень хорошо. После первого такого перехода Мирон просто лежал и стонал минут пять. На вопрос Чарли: