Давид Дар - Богиня Дуня и другие невероятные истории

- Я пришло сюда потому, что маленькую Вареньку вчера увезли в больницу.

- Но это же отлично! - воскликнул дядя. - Вы просто не можете себе представить, что это было за несносное существо. Наказание это было, а но существо!.. Садитесь, пожалуйста. Извините, что я в подтяжках и у меня не прибрано, но, знаете, ко мне так редко приходят гости, что нет никакого стимула прибирать в комнате. - И, поджав под себя ноги, дядя потеснился, уступая Горю место на краешке дивана.

Горе село. Оно протянуло руку и обняло дядю, как вчера обнимало племянника.

- Если бы вы только знали, как Андрей ее любит. - сказало Горе. - Если бы вы только видели, как on глядел на нее, когда она лежала на кро вати, маленькая и беспомощная, словно подбитая птичка!..

Горе говорило так жалостливо, что дядя стал посапывать носом, потом всхлипнул, и по его небритым щекам потекли слезы. Через час он уже лежал, уткнувшись лицом в подушку, и горько рыдал.

Так он предавался горю до позднего вечера.

А поздним вечером захотел есть. Он вытер слезы и, все еще всхлипывая, сказал, что чувствует необычайную слабость и очень просит Горе порыться в шкафчике - там должно быть немножко водки; а потом сходить на кухню, включить газ и разогреть вчерашний суп.

Горе порылось в шкафчике, нашло водку, разогрело суп.

Дядя долго делил водку поровну, чтобы не обидеть ни себя, ни Горе.

- Ну, будем здоровы! - сказал он всхлипывая, и они чокнулись.

Ужин несколько утешил дядю. Он перестал всхлипывать, только иногда нервно вздрагивал.

- Знаете, Горе, - сказал он, - я так разволновался, что мне теперь до утра не заснуть. Может, сыграем в картишки?

И так как Андрей Хижина все еще не возвращался и Горю все равно делать было нечего, то оно согласилось сыграть в карты.

Играли в подкидного дурака. Горе играло спокойно, молча, глядя на партнера красивыми и грустными глазами. А дядя волновался, хлопал Горе по колонке и все беспокоился, чтобы Горе не жулило.

И Горе все время оставалось в дураках.

К полночи они так подружили - дядя и Горе, что, когда вернулся домой Андрей Хижина, дядя и слышать не хотел, чтобы Горе ушло к племяннику.

- Да ну его, - говорил он, - он, наверно, устал как черт и сразу завалится спать. А я могу не спать хоть всю ночь, у меня и днем найдется время выспаться. Ей-богу, оставайтесь у меня.

Но Горе взглянуло на него укоризненно, поднялось с дивана, отряхнуло коленки и ушло - строгое и грустное.

"Не понимаю, - думал дядя, - отчего люди жалуются на свое горе, когда даже с чужим горем можно неплохо провести время".

И он сладко захрапел, с присвистом и причмокиванием.

А Горе в это время уже обняло Андрея Хижину.

Оно не дало ему даже включить электричество. Оно не дало ему даже добрести до кровати. И опять он всю ночь просидел на стуле. Неподвижный и согнутый, будто на его плечах лежал потолок.

Но наступил рассвет, и Андрей Хижина встал со стула.

- Ты не сердись на меня, мое Горе, - сказал он, - но мне пора, я побегу.

И он отправился на работу, а Горе осталось дома.

Теперь уж оно не скучало. Оно сразу пошло в комнату дяди.

Весь день они провели вместе. А к вечеру так привязались друг к другу, что Горе уже само не захотело идти к Андрею Хижине, тем более что Варенька поправлялась.

И Горе осталось у дяди.

С тех пор так и живут они все вместе. В одной комнате живет Андрей Хижина с Варенькой. В другой - дядя с Горем.

Андрей Хижина и Варенъка учатся, работают и отдыхают. А дядя и Горе едят, пьют да играют в подкидного дурака.

ПУП

Никите Мудрейко еще не было девятнадцати лет, но все другие предпосылки, чтобы стать выдающимся философом, у него уже были.

Главная из этих предпосылок заключалась в том, что за девушками он не ухаживал, на коньках не катался, комнату за собой нс убирал, танцевать не умел, в кино и театр не ходил, а ходил только на лекции, читал лишь научные книги и размышлял исключительно о таких предметах, которые имеют значение для всего человечества. Например, о том, есть ли жизнь на других планетах, или - можно ли сделать кибернетического человека.

Размышляя о подобных вопросах, он нередко опаздывал на работу, знакомых принимал за незнакомых, а незнакомых принимал за знакомых.

Волосы у Никиты Мудрейко были всегда встрепаны, уши торчали, как раскрытые окна, а его длинная худая фигура отличалась одной весьма странной особенностью: что бы он ни надел на себя, все оказывалось ему не по росту - или слишком коротким, или слишком широким. Но он не обращал на это никакого внимания, и если мы спрашивали у него: "Но перешить ли тебе, Мудрейко, пиджак?" или "Не нора ли тебе, Мудрейко, в баню?", он смотрел на нас сквозь свои очки как на сумасшедших и отвечал:

- Просто я удивляюсь вам, ребята! Ну как вы можете говорить о бане, когда я размышляю сейчас о кибернетическом человеке?

Но мы говорили ему о бане до тех пор, пока он все-таки не сходил в баню.

A в бане случилось вот что.

Сняв майку и трусики и намылив шею, грудь и бока, он вдруг заметил на своем животе пуп.

До тех пор он своего пупа не замечал и даже не подозревал о его существовании, так как в баню ходил редко, а приходя в баню, размышлял только о таких предметах, которые имеют значение для всего человечества.

А его пуп, как известно, никакого значения для всего человечества не имел.

Заметив свой пуп, Никита Мудрейко был чрезвычайно удивлен, и, забыв, что вода в шайке остывает, он сбегал в раздевалку за очками и стал рассматривать свое открытие, дивясь его странным очертаниям.

Он сидел на мокрой скамье, голый, костлявый и намыленный, рассматривал свой пуп сверху, заглядывал на него справа и слева, и чем больше он его рассматривал, тем больше дивился тому, что у него ость пуп.

Он вернулся домой весь в мыле, и мы еще нс успели сказать ему: "С легким паром!", как он воскликнул:

- Знаете, ребята, у меня есть пун1

- Пуп? - спросили мы.

- Честное слово, пуп, - сказал он. - Не верите? Хотите, покажу? - И он стал задирать майку, чтобы показать нам свой пуп.

- Почему же не поверить, - сказали мы, - вполне вероятно. Только что из того?

- Как что из того? - спросил он пораженный. - Если бы вы только видели, какой у меня пуп: маленький, кругленький, как пуговка.

- Пуп как пуп, - сказали мы. - Ложись-ка, брат, спать!

Но он не лег спать, а полночи шагал по комнате в майке и трусиках, длинноногий, растрепанный и взволнованный. Иногда он присаживался к столу, освещал свой пуп настольной лампой, трогал его руками, что-то записывал в тетрадь, и снова шагал по комнате, и все поглядывал на свой пуп, как бы желая убедиться, что его пуп никуда не делся.

А утром Никиты Мудрейко было не добудиться.