Артем Гай - Мистификация

В день дежурства к вечеру, когда основные дела были закончены и врачи отправились по домам, Левин, как и договаривались, пригласил Катю в ординаторскую.

Катя понемногу уже ходила, но в основном активно осваивала кресло-каталку. В нем она и расположилась перед столом Левина. Ее светлые волнистые волосы до плеч были зачесаны назад и перехвачены у затылка голубой ленточкой. Эта простая прическа открывала маленькие уши, подчеркивала высокий лоб, правильный овал лица и стройность шеи. Из своего рабочего кресла по другую сторону стола Левин любовался Катей.

— Ну что, начнем, пожалуй? — усмехнулся он. — С чего?

— Во-первых, я хотела бы услышать ответ на свою последнюю просьбу.

— Последнюю?.. Прошу прощения, запамятовал. На какую просьбу?

— Я просила вас подумать, почему Космос…

— Ах, это! Простите меня во второй раз, Катя, не выполнил. Знаете ли, хирургия с дежурствами, с дорогой в оба конца и чтением специальной литературы в библиотеке, даже иногда, — получается в среднем больше четырнадцати часов в сутки. Серьезно, подсчитали.

— Неужели вас не поражало, что у вечного Большого Космоса не нашлось любопытных существ, которые искали бы иную жизнь? — Она смотрела на Левина с таким удивлением, словно эти космические вопросы непосредственно входили в круг его обязанностей и не понятно было, как он мог, не разрешив их, даже входить в больницу, не то что приближаться к операционному столу.

— Представьте себе, в этих стенах подобные вопросы возникают реже всего, — усмехнулся он. — Но об этом достаточно много говорено: может быть, мы уникальны, или не выпал еще наш номер. По теории вероятности.

— Скорее, по теории невероятности. Ваше "много говоренное" не учитывает истинного смысла двух понятий — Вечность и Бесконечность, которые более емки, чем мы себе можем представить. Потому что представить их невозможно.

— Ну вот, видите, безвыходное положение получается.

— Не совсем. Как отметил академик Ландау, человек способен понять вещи, которые он уже не в силе в_о_о_б_р_а_з_и_т_ь.

— Чертовски мудро. На это способны только физики. — Левин убрал бумаги в ящик стола, словно освобождая его для какой-то игры. — Ну-с, ладно. И что же?..

— Человек преодолел путь от примитивной паровой машины до космического корабля меньше чем за двести лет. Можно ли усомниться в том, что земляне через тысячу лет не будут знать основного о громадных районах Вселенной вокруг своей Галактики? Или не освоят скорости света? А это значит, что путь к созвездию Лиры, например, займет у них всего двадцать семь земных лет. Ответьте мне.

И в этой выкладке не было ничего сенсационно-сногсшибательного. Немного удивила точность насчет Лиры. Он согласился:

— Пожалуй…

— А теперь попытайтесь представить себе, что Бесконечность за Вечность не создала разума, который бесконечно давно не исследует Вселенную, не обнаружил жизнь на планете Земля и не пытался ближе познакомиться с ней. Попробуйте.

Катя пристально смотрела на Левина, а он обескураженно — на нее. Опять довольно странный разговор. Но неожиданно появилось новое ощущение: будто он видит этого человека впервые. Загадочного человека, лишь внешне похожего на знакомую ему женщину под именем Катя. И от этого ощущения ему стало зябко.

С тихим стуком прыгала стрелка электрочасов. Из коридора доносились голоса, шарканье ног по паркету. За окном стоял розовый свет заката, в котором неестественно висел едва приметный блеклый серпик Луны. Быстро темнело.

— Вы хотите сказать, — после паузы немного напряженно произнес Левин, — невозможно, чтобы Землю не посещали инопланетяне? Честно говоря, я тоже не могу представить себе, чтобы мы были единственными… — Он повел рукой в сторону окна. — И все эти многочисленные свидетельства об НЛО, часто, правда, довольно фантастические…

Катя продолжала молча смотреть на него, и он, будто стимулируя себя, бодро сказал:

— Ну что же, может быть, и прилетают. Поглядят и улетают. Ведь и мы доходим постепенно до понимания того, что, активно вмешиваясь, скажем, в жизнь какого-нибудь вида, ставим его на грань катастрофы. А стопроцентно сознательные тем более должны понять.

— Очень разумно, Иван Петрович. Дела у нас с вами пойдут быстрее даже, чем я предполагала.

— Ну-ну, не заноситесь. Я старый холостяк из интеллигентов-романтиков, люблю иной раз потаращиться в потолок перед сном. Дайте мне освоиться в этой игре, и, кто знает, может быть, уже перед ужином я дам вам фору… Однако погодите. Так нам будет не начать обещанного вами разговора.

— Ошибаетесь, Иван Петрович. Он уже идет.

— То есть… Что вы хотите этим сказать?

— То, что сказала. Как вы давно уже предчувствуете, хотя и боитесь признаться в том самому себе, я — не человек.

В ординаторской стало уже довольно темно, и они плохо видели лица друг друга. За окном на синем, едва подсвеченном еще небе холодно мерцали редкие звезды.

"Совсем паршиво…" — расстроенно подумал Левин и вспомнил почему-то о невероятно громадных далеких солнцах в созвездии Лиры, свет от которых мчится к Земле долгих двадцать семь лет, больше половины его жизни…

— Ну-с, ладно, — после долгой паузы хрипловато произнес он. — Пожалуй, нужно включить освещение.

Но тело оказалось неожиданно тяжелым и непослушным, хотя паузу он заполнил вполне разумным размышлением о том, как плохо соматические врачи представляют себе безумцев, хотя и проходят в институте курс обучения в психиатрической клинике. Он заставил себя подняться, но Катин голос, звучавший в полумраке комнаты с неприятной монотонностью, остановил его.

— Не уходите от необычного, Иван Петрович. Человек не должен этого делать. Нужно допускать как минимум все, чего не понимаешь. Вы не согласны?

— В принципе… Честно говоря, с вами жутковато в темноте, — признался он.

— Это пройдет, а без света вам легче будет слушать меня.

Левин клял себя за то, что ввязался во все эти разговоры, старый дуралей. Красивая девчонка — и раскис, вместо того чтобы дать ей свидеться с психиатром. И дело, наверное, не столько в девчонке, сколько в нем самом, в безразборчивом желании обязательно понять и помочь, которое не однажды уже ставило его в дурацкие положения, даже по морде как-то схлопотал, и самое смешное — правильно схлопотал! И сейчас — так ему и надо!.. А все же не похожа она на сумасшедшую. Или просто он не хотел этого? Ах, как он, оказывается, того не хотел! Чего же он хочет?..

Собственно, что произошло? Он хирург и делает то, что сейчас больше всего нужно этому человеку, — лечит ногу. Катя спокойна и логична в поступках, не буйствует, не страдает от своих фантазий. Кажется, даже наоборот: ее успокаивает, придает уверенности сама возможность выговориться. И психиатры дают больному такую возможность. Вот и пусть… Левин снова опустился на стул.