Христо Поштаков - «Если», 2001 № 05

По мере того как мы углублялись в город, улицы становились шире, да и дома вокруг больше не выглядели полуразваленными халупами. Самый вид их, казалось, свидетельствовал о благополучии и достатке, да и местные жители, которых, несмотря на поздний час, я то и дело замечал на тротуарах, ни капли не походили на заговорщиков.

Присутствие на улицах гуляющих показалось мне особенно обнадеживающим признаком. Местное время приближалось к полуночи, но все эти люди, похоже, чувствовали себя в полной безопасности, и, следовательно, ситуация в Льюкарсе вряд ли могла оказаться по-настоящему серьезной.

Тут Силз предложил мне зайти в самый популярный в этом районе бар, чтобы продолжить наш разговор. Ведь материала для интервью он так и не собрал. Я согласился, в основном, из чувства корпоративной солидарности; все-таки когда-то давно я тоже был журналистом.

Пол с увлечением рассказывал мне о местных сортах эля, когда вдали раздался глухой грохот.

— Хотел бы я знать, что это такое?.. — пробормотал он.

Наша машина только что повернула направо, сокращая путь к бару, но странный звук, по-видимому, заставил Пола позабыть о пиве. Стараясь определить направление, откуда донесся грохот, он совершил еще два поворота и выехал на какую-то относительно узкую улочку.

Проезжую часть преграждал брошенный кем-то автомобиль, но между ним и домами оставалось еще порядочно места. Сзади этот автомобиль выглядел совершенно нормально, но когда мы, свернув на тротуар, поравнялись с ним, я едва сдержал потрясенное восклицание. При свете уличных фонарей я ясно видел, что переднее крыло машины сильно обожжено, так что даже краска на нем полопалась и почернела. Лобовое стекло было разбито вдребезги, и осколки держались только благодаря внутренней полимерной пленке. Фар у машины тоже не осталось — вместо них поблескивали искореженные отражатели, похожие на незрячие бельма.

— Пол, — сказал я, — эту машину кто-то взорвал…

Это было глупо, конечно. Пол и сам видел, в чем дело, но придумать что-то более умное я не успел. На углу улицы — прямо позади нас — раздался новый взрыв. Ночь озарилась багрово-желтой вспышкой, по стенам зданий шарахнулись острые тени, и наша машина сильно качнулась на рессорах. Заднее стекло лопнуло, и острые осколки посыпались в салон; обернувшись на их мелодичный звон, я увидел, как из-за угла выбегают люди и спешат к нам. Многие были в крови. Всего минуту назад они степенно прогуливались вдоль квартала, но сейчас неслись во всю прыть.

Эта картина живо напомнила мне то, что я уже видел когда-то давно — до того, как уехал из Соединенных Штатов в Шотландию и на несколько лет погрузился в холодный сон. Друзья, близкие люди, целый народ погибал на моих глазах, а я мог только беспомощно наблюдать за этим. Лично мне не грозила никакая опасность, но и остановить, изменить что-либо было не в моей власти. Именно от этого воспоминания я бежал всю жизнь и никак не мог убежать. Да это, наверное, было просто невозможно. Как когда-то говорили у нас в Америке: тот день «сделал» меня. Не только мои воспоминания, но и вся последующая жизнь: мое преподавание в колледже, писание пьес и стихов и прочее — все это было реакцией на события одного дня.

Пол тем временем остановил свою машину ярдах в тридцати от первой, выключил мотор и, схватив с заднего сиденья цифровую видеокамеру, принялся снимать. Он с упоением водил ею из стороны в сторону, одновременно пытаясь объяснить мне происходящее. Я перестал быть главной новостью дня, и Пол, волей случая оказавшийся на месте новой сенсации, горел желанием действовать. Я выбрался из машины и последовал за Полом, который уже мчался по улице к толпе. Двигавшиеся нам навстречу люди начали останавливаться, и Пол смешался с ними, задавая вопросы и продолжая снимать на ходу. В толпе преобладали молодые лица, и я понял, что это, без сомнения, колонисты первого поколения, которые решили устроить что-то вроде ночной демонстрации. Их растерянность, вызванная взрывами, быстро проходила, уступая место гневу, и на мгновение я даже испугался, как бы меня не приняли за старожила. Молодые каледонцы с жаром говорили о том, что теперь всем станет ясно, кто такие эти старые колонисты и до чего они могут дойти в своем неприятии перемен.

Мне удалось даже поговорить с одним из них — молодым, коренастым парнем, одетым в синюю фуфайку с вышитой на груди надписью «Университет Льюкарса». У него были густые соломенного цвета волосы, в которые он то и дело вцеплялся обеими руками.

— Вы видели вон ту тачку? Скажите, видели?! — с напором вопрошал он, указывая на машину, которую мы с Силзом только что обогнули. — Она просто ехала себе по улице, и тут кто-то бросил бомбу! Я видел это собственными глазами! Водитель едва успел затормозить и выскочить наружу, иначе бы он живьем изжарился! Когда ваша машина свернула на ту же улицу, мы подумали, что и вас тоже взорвут, и поспешили на помощь. Но взрыва не было, мы уже почти успокоились, но тут взорвалась эта вторая бомба у аптеки, и…

Парень был явно не в себе, — речь его казалась бессвязной и путаной, но главное я понял. Мирная демонстрация едва не закончилась для этих молодых людей трагедией. Впрочем, насколько я понимал, опасность отнюдь не миновала. Возможны были еще всякие неожиданности.

Потом я увидел, как Пол Силз машет мне из окна какой-то пивнушки. Она называлась «Бережливый хозяин». Очевидно, Пол зашел туда, чтобы опросить очевидцев, и я направился ко входу, чтобы пересказать ему то немногое, что мне удалось узнать.

Стоило мне сделать в ту сторону несколько шагов, как я заметил человека, который быстро удалялся в глубь ближайшего переулка. Он уже собирался повернуть на параллельную улицу, когда я окликнул его.

— Эй! — крикнул я и поднял руку. — Эй, стой!..

В переулке было совсем темно, однако мне показалось, что человек что-то бросил в стоявшую на углу урну. Но ни догнать, ни помешать ему я, конечно, не мог. Да и что может старый, усталый человек?..

Однажды много лет назад у меня была возможность предотвратить трагедию. Для этого нужно было совершить одно очень простое действие. Теперь мне кажется, что достаточно было только попросить людей отказаться от задуманного и разойтись, и тогда многое, очень многое сложилось бы иначе. Самое смешное, что меня, скорее всего, послушали бы, но я не мог раскрыть рта. Просто не мог — и все!.. Я был слишком уверен в себе, в своих силах и своем влиянии, которые до этого момента никогда меня не подводили. Я возглавил этот марш протеста — и проиграл.

Вообще-то, мне часто везло в жизни. Не просто везло, а ВЕЗЛО — все буквы заглавные. Свою карьеру я начинал в Форт-Майерсе, во Флориде, где я был одновременно и ведущим репортером, и заведующим, и главным редактором местного отделения вещательной компании «Ника-ТВ». Я сам писал текст сообщения, сам устанавливал на треноге видеокамеру, сам монтировал пленку и выпускал ее в эфир, в глубине души надеясь и готовясь к потрясающей сенсации, которая поможет мне выбраться из Богом забытого захолустья, каким был в те времена Форт-Майерс. Я мечтал о месте в одной из крупных телевизионных компаний, однако даже в мечтах я никогда не забирался дальше Тампы, где находились штаб-квартиры крупнейших телекомпаний штата, ибо, несмотря на некоторые способности и неисчерпаемый запас честолюбия, я оставался дремучим провинциалом, вывести которого к славе способно было только самое настоящее чудо.