Леонид Панасенко - Садовники Солнца

— Бедняга, — вздыхает Ольга. И уже тревожно: — Может быть, еще не поздно? Может, ему еще можно помочь?

— Ты думаешь, он поймет? — быстро спрашивает Славик. — Поймет, что всю жизнь был статистом, мешал другим, возмущал всех бесцельностью своего существования?

— Не знаю, — говорит задумчиво Ольга и подходит ко второму креслу. Поливит — сложная штука. Сильного он окрыляет. Нет, наверное, ничего прекраснее, чем убедиться — люди высоки и чисты, ощутить сладкий вкус чужой жизни, согреться теплом друга. А вот слабого поливит может убить. Я, наверно, преувеличиваю…

— Что-то он поймет, — соглашается Егор. — Хотя бы свое одиночество.

Время сеанса прошло. Старик невидящими глазами смотрит на Славика, потом хватается за шлем, будто у него собираются отнять последнюю радость. Просит:

— Еще! И побольше людей. Если можно… Это удивительно… Горение, подвиг, счастье. Неужели это не только красивые слова?.. Если можно других… Как они?

Столько мольбы в его голосе, столько унижения, что Егора всего передергивает. Он нажимает второй клавиш.

На этот раз старик не сразу входит в контакт. Он ловит руки стажеров и снова шепчет:

— Еще!

И тогда Славик уменьшает время сеанса и переводит аппарат в автоматический режим. Это называется «эстафетой» — занятие утомительное, но интересное, даже чертовщиной отдает. Ты словно в духа превращаешься, который облетает принадлежащие ему души… Щелк — прошло десять минут. Теперь старик работает в Индии на уборке риса. Управляет звеном комбайнов или лежит в тени, отдыхает. Щелк! Повар-программист одного из лучших ресторанов Парижа. Отец семи детей. Наверное, самый добрый человек в мире! Щелк! Путешественник-яхтсмен. Вместо крови — смесь перца и горчицы. Щелк!.. И ты все время молод и силен. Щелк! Щелк! Щелк!

Славик сварил кофе. По своему рецепту — с солью. Ребята молча прихлебывают из неуклюжих керамических чашек, а Оля читает свои стихи из последнего сборника. Потом замолкает, поворачивает лицо в сторону кресла, где лежит старик, прислушивается.

Тот неспокоен. То что-то забормочет, то всхлипнет протяжно, будто жалуясь, то улыбнется. Счастливо-счастливо.

Помнишь, любимая, свое первое счастье? Первый сеанс, когда ты плакала от радости, что наконец увидела мир. Ты кружилась по лаборатории, взмахивала руками — ловила и ни за что не хотела отпускать свою синюю птицу. Ты расцеловала тогда и меня, и Славика, и даже шлем поливита. Мне тоже хотелось расцеловать эту удивительную машину, подарившую тебе весь мир, а мне — тебя.

Контакты у тебя получались, неглубокие, чужой мозг не гасил твое сознание. Кстати, разве я не говорил, что такое бывает только с очень сильными людьми, большой воли? Так вот. Однажды я подключил тебя к испанскому рыбаку Артуро Васкесу. И ты начала читать чьи-то прекрасные стихи. О море, о звездах…

Моресмочило песок,море взбегает на камни,лижет мои ступни,как старыйласковый пес.Отбегаети снова накатывает,дышит,роняет изо рта пену,в которой влажно поблескиваюткристаллы звезди пузырятся песни матросов,спящих на дне с женщинами,чьи тела из кораллов и соли.

В тот день, Оля, я спросил тебя: «А почему вы никогда не пишете о любви?» Ты повернула ко мне сразу ставшее строгим лицо, помедлила с ответом.

— Это слишком высоко. Будто в горах. А там легко заблудиться и пропасть.

— О-ох, — протяжно стонет старик. Руки его мечутся, он побледнел, судороги сотрясают тело.

— Отключай! — испуганно командует Славик.

Он быстро делает старику инъекцию кардинизина. Славик видит, как плохо их раннему гостю, и уже раскаивается, что согласился на его уговоры. Почти три часа «эстафеты» — это не шутка.

Старик еще слаб. Он задыхается от злости, тоски, презренья к самому себе и шепчет:

— Назад! Верните мне молодость. Сделайте что-нибудь. Я не хочу умирать таким, таким… Возвратите меня. Я хочу иначе. Начать все сначала. Иначе… Возвратите!

«Опять он требует, — удивляется про себя Егор. — Но уже не зрелища, а невозможного. Требует спасения. Мы не волшебники, поймите это, милый дедушка. И простите эту странную машину — поливит…»

Старик хлопнул дверью. Он еле идет, и его модные ботинки загребают в лужах мертвые листья. Егору больно смотреть на него. Он отводит взгляд от стены-окна. И натыкается им на веселую мордашку Солнца на груди у Славика. Солнышко, наше солнышко, думает Егор. Как мало ты еще согрело человеческих душ, как часто — гораздо чаще, чем врачи — мы разводим руками: поздно, жить будет, но душу спасти невозможно. Плохо, что нас зовут на помощь, когда беду уже не спрячешь. Ни от себя, ни от других. А многие и не зовут, и не подозревают даже, что им нужна какая бы там ни было помощь.

— Когда мы, наконец, засядем за отчет? — вопросительно ворчит Славик. Три месяца! Три месяца сидим на этой станции и не можем уразуметь, что внутренний мир человека не может быть и никогда не станет общественным достоянием… Хоть ты ему, Ольга, скажи. Он все думает, что меня случай с Ильей ополчил против поливита…

«Славик, конечно, прав, — думает Егор. — Быть ему руководителем отдела Совести. Потом. А сейчас у нас конкретное задание сектора по изучению социальных последствий развития науки и техники: дать рекомендации где и как можно использовать эту странную машину — поливит. Обнажитель душ, как еще называет его Славик».

— Вы, наверно, устали, ребята? — робко спрашивает Оля. — Я ненадолго. Загляну куда-нибудь — и домой. Так хочется побыть зрячей, полюбоваться осенью.

И уже тревожно — к Егору. Ищет лицом, будто радаром:

— Вы не сердитесь на меня, Егор? А то все молчите и молчите…

Ласковая моя. Смешная девчонка. Несмышленыш упрямый. Я мало знаю слов, в которые сразу веришь. Ну как тебе рассказать, что дождь уже кончился и стволы желтого света выросли в нашей роще? Что засыпает полуденным сном речка, и вода тщетно пытается смыть у берега отражения багряных и золотистых крон. Как объяснить тебе, Оля, что сейчас мне тоже хочется писать стихи?

Вот что я сделаю. Не скажу тебе ни слова, а сяду в свободное кресло поливита и подключу твое сознание к себе… И тогда ты сама все поймешь. И узнаешь, почему я так упорно молчу.

Егор словно невесомый. Словно хватил лишку молодого вина. Молча садится во второе кресло. Надевает биошлем. Лицо Ольги все еще ищет его, ожидает ответа.

— Подожди еще минутку, Оля… — шепчет Егор.

НЕДОСТРОЕННЫЙ ДОМ

Модуль чуть тряхнуло: еще одна река, блеснув широким серебристым плесом, уплыла вдаль. Дальше — поле, лес, какой-то маленький город, опять поле, паутина дорог…