Дмитрий Щербинин - Ковер

Потом мальчик посмотрел в бледный, светлый лик девушки, и улыбнулся. Он прошептал едва слышно: "Ведь все будет хорошо?.. Ведь я еще увижу эту красоту, правда?..", и уткнулся ей в колени, заплакал - но это уже не были прежние его слезы отчаянья.

Но вот девушка подняла свою легкую, плавную руку, и повинуясь этому жесту все замерли - даже и крысы на несколько мгновений прекратили свою ужасающую возню. А дело было в том, что потолок над их головами заскрипел - явственно различались шаги, по видимому - это крик Унти встревожил карлика.

- ...Понимаешь - прядью своих волос я защитила тебя и мальчика от колдовства. - быстро зашептала Михаилу девушка. - Если бы вы выпили его питье, то сейчас бы уже превратились в двух крыс. Он был уверен, что вы выпил, и пошел немного отдохнуть. Он то ожидает увидеть уже двух новых крыс... Сейчас войдет сюда - скорее надо что-нибудь придумать...

- Надо светильник разбить. - кивнул на единственный кровавый шар Михаил. Правда, он сам же поежился от этого предложения - перспектива остаться в темноте с крысищами ужасала.

Но девушка поддержала его:

- Да - это раньше он в темноте видел так же хорошо, как на свету. Но теперь, на старости лет совсем ослеп. По крайней мере, на время это отвлечет его...

А шаги уже замерли возле того места, где был люк. Тогда девушка неожиданно сильным движеньем оторвала кусок звездного неба, прошептала ему несколько непонятных слов, после чего отпустила - это серебристо темное полотно плавно и стремительно, словно парус наполненный ветром пролетело через комнату, и обвило наполненный кровавыми светляками шар - теперь среди бывших там звезд появилась одна красная крапинка - словно планета Марс остальные же звезды остались прежними - словно бы еще одно окошечко к небесам открылось в том месте - еще одно, более широкое, сияло рядом с девушкой; и теперь уж казалось, что это маленькое, темное помещение плывет где-то среди звезд - что там красота, что там бесконечность, а они вот заперты в ненавистной темницы.

Но вот люк в потолке стал открываться - оттуда вырвалось несколько тусклых лучиков, вот на едва-едва видимые ступени опустилась кривая нога карлика, вот вторая - вот, кажется, он сам стал опускаться. И тогда девушка окликнула его:

- Ты только не делай свет. Сейчас я заканчиваю полотно, и если ты осветишь его сейчас, то все испортится!.. Лучше оставь меня - я сама тебя позову, когда все будет закончено.

Карлик не стал колдовать, чтобы появлялся свет, однако, он продолжил спуск и вскоре слился с тем мраком который был у подножия лестницы. А крысы вновь заверещали, вновь забились где-то совсем поблизости. Вскоре Михаил смог различить их безумные, кровавым отсветом исходящие глаза; смог он разглядеть и волосы девушки, так как слабое золотистое свечение возле них виделось. И девушка продолжила свою работу - в ее умелых пальцах вновь появились золотистые иголки, вновь неведомо откуда стала появляться волшебная нить. Видно было, что она теперь очень старается и торопится ткала она с такой скоростью, с какой ни один человек не мог бы ткать.

И тут совершенно неожиданно, к ужасу Михаила и Унти из мрака, приближаясь к ним, стали вытягиваться две непроницаемо черные руки - это были руки карлика, он хотел потрогать полотно, а еще - убедится, что у него появилось двое новых слуг, так как ему почудилось дыхание толи Михаила, толи Унти - в общем, его раздирали сомнения, но он по прежнему не издавал никаких звуков эта тишина угнетала, этого напряжения нельзя было терпеть долго, хотелось вопреки всему сказать что-нибудь громко, или же рассмеяться.

И тогда девушка, ни на мгновенье не прекращая своей работы, запела:

- Среди скал и ущелий далеких,

Корабль волшебный плывет,

К просторам безбрежно-широким

Он спящие души несет.

И в трюмах его сновиденья,

На палубе дети стоят;

И сладки и тихи моленья,

От них к милым звездам летят:

"Возьмите, возьмите в объятья,

Нам будет средь вас хорошо,

Мы с вами как милые братья,

Примите наш малый стишок.

И там далеко, в мертвом мире,

Останутся наши тела,

Ах милые, пойти на лире,

И лейте потоки тепла.

Так тихо у вас и спокойно,

Такая у вас благодать,

Примите в ваш мир ясно-стройный,

Не дайте назад, в бездну взять".

Вместе с этими строками на Михаила стало надвигаться забытье - в забытье были видения, из них он узнал о жизни девушки. Это была трагическая судьба.

* * *

Это была маленькая-маленькая, загрязненная коморка, в этом мрачном городе - в одном из домов исполинов. Казалось, здесь навсегда поселились морозящие, отчаянные, темно-серые ноябрьские сумерки. За грязными, оплывшими окнами постоянно выл, надрывался ветер; небо полностью было сцеплено завесой из темных туч, из них неслись потоки крупных снежинок - вместе с напором стихии они врезались в стекло и стекло гудело и дрожало так сильно, что главным кошмаром для маленькой, болезненной девочки, которая почти все время лежала на своей кроватки, было, что - это окно разобьется и мириады этих снежинок ворвутся в комнату, унесут ее в свое страшное царствие. Единственным спасением от этого кошмара, было отвернуться к стенке, да укрыться с головою одеялом. Только вот одеяло было совсем старое, дырявое, почти совсем не греющее, а ведь ветер выл в каких-то щелях, проникал в комнату, и было нестерпимо холодно.

Помимо девочки, в комнате была ее старая матушка или бабушка - девочка даже не знала кто, так как эта изможденная, похожая на потемневшую мумию, страшная женщина, почти все время сидела склонившись над маленьким столиком в противоположном конце комнаты, и беззвучно, горько рыдала - девочка не раз видела ее крупные, полные страдания слезы, и сама начинала плакать. Время от времени женщина поднималась, и тяжелой поступью, от которой что-то мучительно скрипело, выходила из комнаты - непременно вслед за этим щелкал замок, и девочка оставалась запертой. Тогда ей было особенно жутко, и она, одинокая, болезненная, дрожала, и молила у кого-то, неизвестно у кого, чтобы матушка поскорее возвращалась. Но матушки очень-очень долго не было, а когда она наконец возвращалась, то казалось еще более страшной, умирающей девочка не могла смотреть на нее без рыданий. А матушка (или бабушка, если хотите) - протягивала в своих костлявых, изъеденных морщинами руках либо краюшку черствого хлеба, либо еще какую-нибудь весьма непривлекательную еду, которую, однако, девочка тут же съедала, так как буквально умирала от голода.

День за днем, месяц за месяцем, год за годом - все надрывался за окном снежный ветер, и не уходила тоска. Все так же было холодно, одиноко, жутко. Девочка видела, что матушка ее день становится все более слабой, похожей на мумию. Теперь все реже поднималась от стола, и все рыдала, рыдала. И девочка привыкла к постоянному голоду, сама стала похожа на мумию - у нее время от времени сильно кружилась голова, когда же она поднималась с кровати, и пыталась пройтись по комнате, то ноги ее подгибались - она совсем ослабла, и большую часть времени тоже рыдала...