Александр Матюхин - Северное сияние ее глаз

Но почему потом они уходят?

Неужели, ангелу с невидимыми крыльями больше нечего сказать? Разве он не хочет услышать их радость? Разве он не хочет услышать их звонкий смех? Разве он не хочет прижаться к кому-то в постели, слышать, как шепчут на ухо слова благодарности, улыбаться в ответ, наслаждаться светом и уютом людских теплых жизней? Разве не в его силах расправить крылья, наплевать на грусть и тоску и заставить людей любить его? Разве нет?!

Но я иду по темной улице, и в свете редких фонарей я вижу, как дрожит моя сгорбленная тень. Я тот самый ангел. Я забираю грусть. Во мне нет той светлой радости, которая притягивает счастливых людей. Ко мне приходят люди несчастные. И я набиваю свою бездонную душу их грустью, выдирая с корнем то немногое свое, что еще греет меня изнутри. Это не мой рок. Это не моя судьба. Это мой выбор. Я такой, какой есть. И если я чувствую, что кто-то вот-вот захлебнется от горя, я двигаюсь к нему, и я буду слушать его, разговаривать с ним, пока не осушу колодец его несчастий, заполнив их свежей родниковой радостью.

И пусть уходят счастливые. Пусть они забудут про мои крылья, про мой взгляд и про мою улыбку. Наверное, им так легче. Не видя меня, они скоро забудут про то горе, которое оставили.

А я буду смотреть им вслед. Потом возьму их недокуренную сигарету или недопитый бокал мартини, со следами ярко-розовой помады на самом краешке и выброшу все это в мусорное ведро. В воздухе еще витает запах их дорогих духов, запах пота, запах одеколона после бритья. Но их уже нет. Со мной лишь их горе.

И пусто в квартире, но я-то знаю, что никогда не останусь одинок. Потому что несчастных людей на свете намного больше.

И иногда в темноте идет дождь. И я останавливаюсь на дороге, подставляю лицо теплым тугим каплям. Мои крылья дрожат от наслаждения. И меня охватывает грусть всех тех тысяч, которых мне удалось спасти. Но это не та грусть, от которой хочется лезть на стену. Моя грусть — радостная. Я испытываю счастье оттого, что кто-то с моей помощью, быть может, на одно мгновение, но стал счастливым.

И тогда я…"

Слово "плачу" перечеркнуто двумя горизонтальными линиями.

ОН

1.

Сны ведут меня на край света. Снится, как я иду по широкой дороге. Над головой бледное пятно зимнего северного солнца. Короткого солнца. Прыгучего, словно резиновый мячик. Вот оно подпрыгнуло — и застыло на мгновение над головой. И вот уже опустилось за горизонт, опрокинув все вокруг в темноту. В темноте легче. В темноте не так страшно.

И под ногами — снег. По обочинам — низкие деревья, раскорячили в стороны ветки, застыли в диких северных плясках. Позади — туман. Впереди, впрочем, тоже туман. Утро. И я чувствую, что холод пробирает до костей, а дрожащий бледный свет греет веки. И изо рта идет пар. А я иду по дороге, засунув руки в карманы, опустив голову, разглядывая чьи-то следы под ногами. Следы других людей, идущих куда-то или возвращающихся откуда-то… А я иду к своей мечте. Боюсь поднять глаза, потому что думаю, что свет снова сожжет меня. Как это было в каждом сне. Не один год. Каждый день. Свет сжигает меня.

Я поднимаю глаза всего лишь на мгновение, но этого достаточно, чтобы увидеть очертания города сквозь туман. Города, который находится на самом краю света, где-то возле Ледовитого океана. Там, где заканчивается материк. Пешком до него еще идти и идти, и уж не знаю, удастся мне когда-нибудь добраться хотя бы до пригорода. Но это во сне. А в реальной жизни все еще сложнее.

Я иду, отмеривая шаги, насвистываю что-то.

Моя мечта все ближе. Вон город. А в нем "Северное сияние". А в "Северном сиянии" второй справа столик. И когда я зайду туда, почувствую запах грибов, запах крепкого чая, запах дорогого одеколона, когда подойду к столику и увижу девушку и стоящую возле нее чашку с кофе, вот тогда я пойму, что не сплю.

Но сейчас я просыпаюсь.

2.

А в голове мысль, что осталось всего четыре дня.

Суббота.

Сегодня я мог бы пройти двадцать или тридцать километров и, может быть, добраться до Вьюжного. Это если бы повезло, и никакого ветра в лицо, сильного снегопада или конца света. Ах да, и еще — если бы меня не сбила машина.

— Нельзя удерживать пациента в больнице против его воли, — сказал я, когда красивый психиатр по имени Екатерина вошла в палату, — свобода лечения, знаете ли.

В это утро Екатерина надела платье красного цвета, распустила волосы, закрыв лоб и уши. Кажется, она плохо спала.

— К вам это пока не относится, — Екатерина присела на стул около кровати. В руках она держала мою медицинскую карту и несколько тетрадей из рюкзака. Тех самых тетрадей, в которых я делал записи. Зеленые тетради. В клеточку. На восемнадцать листов. Всего один раз купил на двенадцать, потому что Девочка (играющая с судьбой) рассказывала слишком быстро, голос ее срывался и то и дело переходил на шепот. А я боялся упустить хотя бы слово, и поэтому купил ту тетрадь, которая попалась на глаза первой. Первое, что лежало в магазине канцтоваров.

О, боги, как давно это было. Мне кажется, что в прошлой жизни.

От Екатерины пахло приятными духами. Клубника. Как там у битлов?…

— Позволь мне взять тебя за руку и отвести на клубничные поля, — шепнул я, улыбнувшись.

— Простите?

— У битлов есть песня о клубничных полях. У меня возник ассоциативный ряд из-за ваших духов. От вас здорово пахнет клубникой. Интересный запах. Мне нравится. Здесь, на севере, наверное, вы клубнику нечасто видите.

— У меня на юге живет бабушка. — Ответила Екатерина, — Я к ней часто ездила в детстве.

— А почему сейчас не ездите?

Я смотрел на Екатерину, ощущал чудесный клубничный аромат, исходящий от нее, и не ожидал ответа. Такие девушки, как Екатерина, не идут на откровенные разговоры. Они же психиатры. Они преуспевающие бизнес-леди. Они поколение нового века. Им легче поставить диагноз, нежели поделиться самым сокровенным, что затаилось в их душе. Даже назвать их в уменьшительно-ласкательной форме — преступление. Катя? Ну, нет. Катюша? Фи, какой моветон! Видел я таких, и не раз. С ними приятно общаться, но, к сожалению, сложно жить.

— Давайте поговорим о вас, — наконец, сказала Екатерина.

Что-то едва уловимое проглядывалось сквозь странную маску врача-психиатра, одетую на лицо вместе с утренним макияжем, но я никак не мог разобрать что. Может, прищуриться? Так, наверное, лучше видно…

— Я как раз хотел уточнить, почему мне не позволяют выписаться по собственному желанию?

— Если бы вы сломали хотя бы одну руку, — сказала Катя, — то, возможно… Но с двумя руками… понимаете, вам нужен уход. Вы же сами не справитесь.