Владимир Рыбин - Трое суток норд-оста

- Как твой Верунчик? - спросили сзади.

- Ее Верой зовут.

- Что-нибудь случилось?

- Брата ее встретил, пьяного.

- Редкое явление в нашем городе!

- Не нравится он мне. Хитрый какой-то, себе на уме. А еще я узнал: его выставили из порта. За контрабанду.

- Уже серьезнее.

- Боюсь: он из тех "братиков", что околачиваются на толкучке.

- Понятно. Так как твоя Верочка?

- Говорю же - брата ее встретил пьяного.

- Ну и что?

- Пьяные разные бывают.

- Да, да! Вот я тоже иду вчера - бабы над пьяным хлопочут. А он выкамаривается, стихи им читает: "Сердобольные, - говорит, - русские бабы волокут непосильную пьянь".

- Есенин, что ли?

- Шут его знает... Тоже говорят: пьяный пьяному рознь. Жалеют: "Хороший человек, видать. Другой бы матом, а он стихами кроет..."

Помолчали. Катер наклонился на крутом повороте и закачался на своих же волнах, отраженных от причальной стенки.

- Смех прямо! Бежит, например, человек по бульвару в спортивном костюме - и все оглядываются, плечами пожимают. Идет пьяный - еле держится, - хоть бы кто слово сказал. Привыкли, что ли?..

- Веселие Руси есть пити.

- Это когда было сказано? В темные века?

- "Класс он тоже выпить не дурак". Маяковский.

- Выпить - это ж не напиваться. Я все думаю: почему такое общественное терпение к пьяным? Как прежде к юродивым...

- Бить их некому, - сказал Сидоркин, не оборачиваясь.

- Вот тебе глас из народа, - обрадовался таможенник. - Только не кнутом надо бить - словом.

- Мертвому припарки...

Катер толкнулся, ударившись о причал. От неожиданности Сидоркин стукнулся головой о переборку и выругался. И стал ждать, когда сойдет последний пассажир.

На берегу топтались отъезжающие, прятались в тень: в затишке пристани было жарковато от солнца. За пакгаузами лязгал буферами поезд, перегородивший дорогу. Сидоркин уцепился за черные поручни, перебрался по вагонной площадке на ту сторону, с удовольствием вытер о штаны измазанные мазутом руки. Это почему-то добавило ему уверенности. Он огляделся и, не заметив за собой никакого "глаза", бодро зашагал к Интерклубу.

Там у дверей уже стоял чистенький экскурсионный автобус, за стеклами виднелись равнодушные лица иностранных моряков. Возле автобуса суетился красивый чернявый парень в небрежно накинутой на плечи серой куртке, судя по описанию, тот самый Кастикос, порученный ему на этот день. Сидоркин постоял в стороне за липами, дождался, когда из подъезда вышла Евгения Трофимовна, и с равнодушным видом пошел к автобусу.

В баулах, лежавших на сиденьях, похоже, были не одни дорожные бутерброды, и Сидоркину - "любителю выпить" - трудно будет отказываться от угощений.

Но ничего не оставалось, пришлось принимать игру, глупо улыбаться и лезть в автобус.

Он сидел в заднем ряду и осматривал матросов. Их было восемь, судя по виду и языку - не только греки с "Тритона". Рядом сидела переводчица, непрерывно говорила, показывая в окна на пробегавшие мимо причалы, дома, обелиски.

Первую остановку сделали возле памятника - "Вагон". Тридцать лет назад этот вагон оказался на ничейной земле и был так изрешечен пулями и осколками, что даже теперь, через годы, было страшно смотреть.

Матросы ходили вокруг "Вагона", качали головами, совали пальцы в пробоины. А чернявый Кастикос раскурил сигарету, вставил ее в пулевое отверстие.

- Русский паровоз, - сказал по-английски и засмеялся оглядываясь.

В горле у Сидоркина сжалось и закипело. Он шагнул к сигарете, но удержал себя - прошел мимо, наклонился у края бетонной площадки, принялся зачем-то выковыривать из земли камень.

"Нельзя! - говорил он себе. - Они не должны знать, что ты их понимаешь..."

Он возился с камнем долго и зло. Когда поднял голову, то увидел, что все экскурсанты уже в автобусе, а в дверях стоит Евгения Трофимовна и смотрит на него укоризненно.

Пнув напоследок камень, Сидоркин прошел на свое место и притих там, ругая себя за невыдержанность и удивляясь вроде бы давно знакомому по книгам - трудности быть единым в двух лицах.

Обычно в угрозыске все просто, как на фронте; тут свои, там чужие. Хоть и скрытая борьба, а ведется она все-таки в открытую, гордо и красиво. "Шерлок Холмс, наверное, потому и читается, - думал Сидоркин, - что он со своей логикой прям, как жезл. А кого не привлекает надежное и устойчивое?.. Если бы того же Шерлока Холмса сделать хитрым приспособленцем - себе на уме, - который обманывает и совершает гнусности, чтобы потом разоблачать, то еще неизвестно, было ли бы у него столько поклонников".

Автобус между тем пробежал по шумным улицам, выехал за город и пошел вилять по серпентине дороги, поднимаясь все выше в горы. Остановился он возле стеклянного дорожного павильончика для пассажиров, на котором выделялась крупная надпись: "Перевал". Справа и слева горбились вершины, покрытые мелколесьем, придавленным и скрученным свирепыми местными ветрами. Впереди необозримо простирались затуманенные далью всхолмленные степи, и поезд, вынырнувший из-под горы, серой гусеницей извивался меж холмов, убегая в белесый простор.

Тугой холодный ветер быстро загнал экскурсантов за стенку павильона. Только Кастикос все ходил по-над обрывом, разглядывал дали в морской бинокль.

- Взгляните на эту гору, - говорила переводчица. Она показывала рукой вверх, а сама все время настороженно и удивленно посматривала на Сидоркина. - На этой горе в войну стояла легендарная батарея, которая одна в течение десяти дней сдерживала натиск фашистов, не пуская их через перевал. Батарею поставили моряки-артиллеристы всего за несколько дней до того, как фашисты прорвались к горам. Еще не были закончены эти работы, когда рота вражеских автоматчиков просочилась туннелями сквозь гору. Их пропустили и в несколько секунд расстреляли из скорострельных пушек.

- Расстреляли?! - с деланным испугом воскликнул Кастикос по-русски.

Переводчица сбилась.

- То ж были фашисты.

- Солдаты подчиняются приказу.

- Они захватчики!..

По лицу переводчицы бегали пятна, и видно было, что она еле удерживает слезы.

- Хозяин дома и вор, забравшийся в дом, не могут считаться равноправными, - сухо сказала Евгения Трофимовна. И повторила то же самое по-английски.

- Точно. - Сидоркин сплюнул окурок на дорогу и скривил губы в злой усмешке. - Вчерась кобель соседский во двор заскочил, за курой погнался. Так я его поленом по морде. Сразу понял, кто тут хозяин...

Грустно улыбаясь, переводчица принялась пересказывать экскурсантам слова Сидоркина. У нее выходило что-то вроде детской сказочки о злой собаке, которая чуть не задушила невинную курочку, и о добром хозяине, прогнавшем собаку.