Леонид Панасенко - Садовники Солнца

Славик сварил кофе. По своему рецепту - с солью. Ребята молча прихлебывают из неуклюжих керамических чашек, а Оля читает свои стихи из последнего сборника. Потом замолкает, поворачивает лицо в сторону кресла, где лежит старик, прислушивается.

Тот неспокоен. То что-то забормочет, то всхлипнет протяжно, будто жалуясь, то улыбнется. Счастливо-счастливо.

Помнишь, любимая, свое первое счастье? Первый сеанс, когда ты плакала от радости, что наконец увидела мир. Ты кружилась по лаборатории, взмахивала руками - ловила и ни за что не хотела отпускать свою синюю птицу. Ты расцеловала тогда и меня, и Славика, и даже шлем поливита. Мне тоже хотелось расцеловать эту удивительную машину, подарившую тебе весь мир, а мне - тебя.

Контакты у тебя получались, неглубокие, чужой мозг не гасил твое сознание. Кстати, разве я не говорил, что такое бывает только с очень сильными людьми, большой воли? Так вот. Однажды я подключил тебя к испанскому рыбаку Артуро Васкесу. И ты начала читать чьи-то прекрасные стихи. О море, о звездах...

Море

смочило песок,

море взбегает на камни,

лижет мои ступни,

как старый

ласковый пес.

Отбегает

и снова накатывает,

дышит,

роняет изо рта пену,

в которой влажно поблескивают

кристаллы звезд

и пузырятся песни матросов,

спящих на дне с женщинами,

чьи тела из кораллов и соли.

В тот день, Оля, я спросил тебя: "А почему вы никогда не пишете о любви?" Ты повернула ко мне сразу ставшее строгим лицо, помедлила с ответом.

- Это слишком высоко. Будто в горах. А там легко заблудиться и пропасть.

- О-ох, - протяжно стонет старик. Руки его мечутся, он побледнел, судороги сотрясают тело.

- Отключай! - испуганно командует Славик.

Он быстро делает старику инъекцию кардинизина. Славик видит, как плохо их раннему гостю, и уже раскаивается, что согласился на его уговоры. Почти три часа "эстафеты" - это не шутка.

Старик еще слаб. Он задыхается от злости, тоски, презренья к самому себе и шепчет:

- Назад! Верните мне молодость. Сделайте что-нибудь. Я не хочу умирать таким, таким... Возвратите меня. Я хочу иначе. Начать все сначала. Иначе... Возвратите!

"Опять он требует, - удивляется про себя Егор. - Но уже не зрелища, а невозможного. Требует спасения. Мы не волшебники, поймите это, милый дедушка. И простите эту странную машину - поливит..."

Старик хлопнул дверью. Он еле идет, и его модные ботинки загребают в лужах мертвые листья. Егору больно смотреть на него. Он отводит взгляд от стены-окна. И натыкается им на веселую мордашку Солнца на груди у Славика. Солнышко, наше солнышко, думает Егор. Как мало ты еще согрело человеческих душ, как часто - гораздо чаще, чем врачи - мы разводим руками: поздно, жить будет, но душу спасти невозможно. Плохо, что нас зовут на помощь, когда беду уже не спрячешь. Ни от себя, ни от других. А многие и не зовут, и не подозревают даже, что им нужна какая бы там ни было помощь.

- Когда мы, наконец, засядем за отчет? - вопросительно ворчит Славик. Три месяца! Три месяца сидим на этой станции и не можем уразуметь, что внутренний мир человека не может быть и никогда не станет общественным достоянием... Хоть ты ему, Ольга, скажи. Он все думает, что меня случай с Ильей ополчил против поливита...

"Славик, конечно, прав, - думает Егор. - Быть ему руководителем отдела Совести. Потом. А сейчас у нас конкретное задание сектора по изучению социальных последствий развития науки и техники: дать рекомендации где и как можно использовать эту странную машину - поливит. Обнажитель душ, как еще называет его Славик".

- Вы, наверно, устали, ребята? - робко спрашивает Оля. - Я ненадолго. Загляну куда-нибудь - и домой. Так хочется побыть зрячей, полюбоваться осенью.

И уже тревожно - к Егору. Ищет лицом, будто радаром:

- Вы не сердитесь на меня, Егор? А то все молчите и молчите...

Ласковая моя. Смешная девчонка. Несмышленыш упрямый. Я мало знаю слов, в которые сразу веришь. Ну как тебе рассказать, что дождь уже кончился и стволы желтого света выросли в нашей роще? Что засыпает полуденным сном речка, и вода тщетно пытается смыть у берега отражения багряных и золотистых крон. Как объяснить тебе, Оля, что сейчас мне тоже хочется писать стихи?

Вот что я сделаю. Не скажу тебе ни слова, а сяду в свободное кресло поливита и подключу твое сознание к себе... И тогда ты сама все поймешь. И узнаешь, почему я так упорно молчу.

Егор словно невесомый. Словно хватил лишку молодого вина. Молча садится во второе кресло. Надевает биошлем. Лицо Ольги все еще ищет его, ожидает ответа.

- Подожди еще минутку, Оля... - шепчет Егор.

НЕДОСТРОЕННЫЙ ДОМ

Модуль чуть тряхнуло: еще одна река, блеснув широким серебристым плесом, уплыла вдаль. Дальше - поле, лес, какой-то маленький город, опять поле, паутина дорог...

Илья переезжал.

В школе Садовников после неудачного экзамена и разговора с Иваном Антоновичем он объявился недели через две. Загорелый, обветренный, веселый. Друзьям он сообщил, что только что вернулся из Северной Америки, откуда привез уникальную запись. В Школе знали: Илья с детства увлекается голографическим кино, в частности съемками деревьев, и вовсе, чужд хвастовства. Раз говорит, уникальная, значит так оно и есть.

В библиотеке, куда Илья принес целую коробку книг-кристаллов, возле проектора сидел Юджин Гарт. Он просматривал новинки.

- Долги - наше богатство? - кивнул Гарт на коробку и улыбнулся всепрощающе и радостно. "Я рад тебя видеть, - говорила улыбка руководителя школы. - Как читатель ты, конечно, баламут и годами путаешь личное с общественным. Ладно, я прощаю тебе это. Я готов простить тебе большее неудачу с экзаменом, но все же хочу знать: что ты намерен делать дальше?"

- Я не понял греха, Юджин, и уехал в Калифорнию, - сказал Илья, высыпая кристаллы в бункер коллектора. - Я его чувствовал - грех. Еще когда от Анатоля уходил - чувствовал. А понять не мог. И когда Иван Антонович меня отчитывал - тоже не мог. Думал так: ну, пусть метод порочен, - виноват, согласен, - но ведь главное-то достигнуто: понял я беду человека, понял... Начал в Калифорнии фильм снимать - тоже не клеится... Тут-то дерево и объяснило мне все.

- Ассоциации?

- Да, что-то похожее... Я давно хотел подсмотреть жизнь секвойи. Даже имена ее - музыка. Веллингтония, Мамонтовое дерево... Нашел такое. Не секвойя - красавица. Высота - сто семь метров. Общие планы я за полчаса сделал, а что потом?.. С гравипоясом вокруг нее вертеться, думаю? Душа не принимает. Слишком серьезное дерево, гордое. Оно же минимум три тысячи лет прожило. В муках и радостях крону возносило. Вырастало. Эта крона как раз и напомнила мне душу человеческую. Высоко она, далеко до нее - факт... Я решил взобраться на дерево. Сам. Без помощи всяких там технических чудес. Решил - и начал восхождение.