Геннадий Александровский - Искатель. 2011. Выпуск № 12

— Если она была не заперта, а, по словам Рины, муж запирал дверь, чтобы ему не мешали.

— Он мог отпереть, впустить гостя, которого знал, запереть за ним дверь…

— Но выпустить не мог, — буркнул Беркович.

— Что-то ты упускаешь из виду, — подвел итог Хан. — Ясно, что в момент убийства комната не была заперта.

— Ясно… — протянул Беркович. — Мне, например, ясно, что Рина не могла убить мужа, хотя она — единственная реальная подозреваемая. Кроме нее, по ее собственному признанию, никого в квартире не было.

— Не могла? Почему?

— Она любила мужа. И не спрашивай, почему я так утверждаю. Я это просто вижу. И еще: она никогда прежде не видела этого… Фредди Крюгера. О девочке я такого сказать не могу, а Рина не видела. И, опять же, как она вышла из комнаты после убийства, если она убийца? Абсурд. Она не могла даже просочиться в замочную скважину, потому что в ней торчал ключ.

— А пройти сквозь стену?

— Ты вчера смотрел фильм о человеке, проходящем сквозь стену?

— Не я, — отмахнулся Хан. — Жена смотрела по третьему каналу. Ты тоже?

— Наташа. И не досмотрела до конца. У старых фильмов свое очарование, но у всех общий недостаток: они слишком прямолинейны, если ты понимаешь, что я хочу сказать.

— Хорошо понимаю, — кивнул Хан. — Потому и не смотрю старые фильмы, особенно израильские, они настолько дидактичны, что становится неприятно. Хорошо, ты проникся к жене Альтермана… вдове… такой симпатией, что исключил ее из списка подозреваемых.

— Не говори так, Рон! Мое личное ощущение не играет роли. Естественно, Рина — единственная пока подозреваемая по делу. А список… Какой список? Кроме Рины…

— Держи меня в курсе, хорошо? — Хан дал понять, что время на разговоры у него заканчивается.

— Конечно, — Беркович поднялся, посмотрел на часы: половина шестого. — Поеду домой, Наташа собиралась сегодня приготовить на ужин фаршированные перцы и помидоры.

— Это приглашение? — прищурился Хан.

— А что? — оживился Беркович. — Бери Зайду и приезжайте через пару часов. Я предупрежу Наташу.

— Нет, спасибо, — вздохнул Хан. — Обожаю фаршированные перцы, но мне еще работать. Кроме твоего дела, есть еще Два. Дома буду не раньше одиннадцати, а кто оплатит сверхурочные? Хоть забастовку объявляй.

Это была вечная угроза всего экспертного отдела. Работали эксперты допоздна, но получали обычную ставку, и обращения в Руководящие инстанции не могли пока переломить ситуацию.

Денег всегда не хватало, денег не досчитывались во всех отделах, не только в экспертном. Похоже, вся страна постоянно нуждалась в деньгах, чтобы правильно наладить работу полиции, школ, вузов, больниц. Вчера бастовали врачи Общей больничной кассы, сегодня грозились объявить забастовку железнодорожники. Хорошо хоть всеобщую забастовку Объединенные профсоюзы назначать не собирались, как в былые времена, когда руководил профсоюзами усатый жук Амир Перец.

Беркович предупредил Наташу о том, что скоро будет, только заедет кое-куда на минуту, но не задержится, так что к восьми они точно сядут за стол.

— Точно к восьми? — Беркович так и увидел, как жена улыбается и перекладывает телефон из левой руки в правую. Знакомая привычка, которая почему-то приводила Берковича в сладостный восторг: Наташа всегда начинала говорить, держа телефон в левой руке, но, сказав несколько слов и поняв, что разговор на этом не закончится, она перекладывала трубку в правую руку и продолжала более уверенным голосом, будто содержание и смысл сказанного зависели от того, каким ухом она слушает и в какой руке держит аппарат. Как-то Беркович спросил жену, в чем смысл того, что она делает. Наташа округлила глаза и сказала, что никогда не обращала внимания на эту свою привычку; неужели она действительно так делает, ладно, будет теперь следить… «Нет! — поспешно сказал Беркович. — Это у тебя так мило получается!»

— Постараюсь к восьми, — поняв, что жену не обмануть, а если Наташа успела переложить аппарат в правую руку, то разговор будет долгим, Беркович сказал поспешно: — Извини, я в машине. У меня только короткий разговор со свидетелями.

Короткий, да…

Подъезжая к дому Альтерманов, он увидел перед подъездом полицейскую машину, в которой дремал незнакомый Берковичу патрульный, а чуть поодаль — группу репортеров, дожидавшихся добычи, как кондоры, медленно вертящие головами из стороны в сторону. Увидев вышедшего из машины Берковича, парень-оператор подхватил камеру, а девушка-репортер выхватила из дорожной сумки микрофон. Опустив голову, Беркович быстро проскочил «обстреливаемое пространство» и взбежал на третий этаж. Дверь в квартиру Альтерманов была распахнута, на площадке курили трое мужчин, в гостиной сидели на диване и придвинутых к нему стульях женщины, разводя свои женские пересуды. Увидев Берковича, все смолкли и принялись разглядывать старшего инспектора, будто он был убийцей, имевшим наглость явиться в дом, который он недавно оставил без кормильца. Рину и Лею Беркович нашел в спальне, они сидели на кровати, обнявшись. Лея плакала, а Рина смотрела перед собой, ничего и никого не видя. Она и на появление Берковича не отреагировала. Старший инспектор осторожно прикрыл дверь, услышав движение в кухне. Там, упершись руками в кухонный столик, стояла женщина лет тридцати пяти, массивная ширококостная блондинка с большой грудью, пышной прической и крупными чертами лица. Родственница?

— Опять полиция? — раздраженно встретила она Берковича. — Послушайте, дорогой, почему хотя бы сегодня не оставить Рину в покое? И еще эти с телевидения. Как кондоры какие-то!

Беркович мимолетно удивился тому, что сравнение с кондорами возникло у него и у этой женщины одновременно, но его раздражали манеры некоторых соотечественников, полагавших, что «со своими», даже если это полицейские, можно разговаривать в более развязном тоне, нежели с «местными», к которым люди этого сорта обычно относились с легким презрением, но в разговоре всегда были уважительны и даже приторно вежливы.

— Вы кто? — спросил Беркович, оставив обходительный тон на будущее. — У вас есть документы? Покажите, пожалуйста.

Женщина возмущенно пожала плечами, но перечить не стала, достала из большой красной сумки, висевшей на спинке стула (утром на этом стуле сидела Лея, — отметил Беркович), портмоне, извлекла, порывшись, удостоверение личности и бросила на стол с таким видом, будто это был компрометирующий ее документ.

Мария Бронштейн, 1974 года рождения.

— Кем приходитесь семье Альтерман? — сухо спросил Беркович, отодвинув удостоверение на центр стола и достав из сумки бланк протокола.