Игорь Росоховатский - Законы лидерства

- Значит, по-вашему, выход в ином: искусственные ткани, искусственный интеллект, а потом - искусственный человек, гомосинтетикус, сигом? Иные способы усвоения энергии, переработки информации, иные принципы построения? Слышал о таких модных идейках.

- Модными идеи становятся в силу целесообразности. Возьмите, например, такой печальный парадокс. Чем старше становится человек, опытнее, богаче как личность, тем более разрушает его организм неумолимое время, пока годам к восьмидесяти он не одряхлеет совсем. А ведь дай нам природа иной принцип возможность свободной замены частей, - и в сорок лет, поумнев и став опытней, человек бы устроил свой организм сильней, здоровей, чем был он в двадцать; в восемьдесят - здоровее, чем в сорок, а в сто, в тысячу? Представляете? А ведь сигомам мы дадим принцип замены частей и еще многие другие, которые уже применяем в машинах и аппаратах. Сигомы сначала помогут людям обжить космос, они будут и помощниками и сыновьями человечества, и сами они смогут жить в любом уголке Вселенной...

- Но для кого тогда прикажете стараться? Я эгоист, как все люди.

- Не-е-ет, ничего не поделаешь! - он даже ногой нетерпеливо притопнул. Тупо сковано - не наточишь. Вы бы думали не как возразить, а как понять. Речь идет именно о сохранении человеческого - лучшего, что в нас есть. Расстается же человек с родным, кровным своим аппендиксом. Меняет челюсть, сердце, почки... Расстанется и с большим, когда прижмет, когда поймет...

- Не хочу, не желаю этого понимать, Виктор Сергеевич, - сказал я, глядя в его сверкающие антрацитом глаза. - Ни сейчас, ни потом.

- Не зарекайтесь на потом. Потом видно будет! Он уже дошел до опасной "стадии кипения". Но меня, как мама говорила, "несла нелегкая":

- Это видно уже сейчас. А вам, Виктор Сергеевич, с такими мыслями надо от нас уходить в другое учреждение. В институт кибернетики, например, или эволюционного моделирования...

Я испуганно умолк, поздно поняв, что перешагнул дозволенную грань. Но он не закричал: "Учить меня вздумали, метр?" Он оторопело посмотрел на меня, и скупая улыбка высветила его раскаленные, как жаринки, зрачки. Они вдруг начали тускнеть, словно подергиваться пеплом. В них еще оставались светящиеся точечки, но вот внезапно они исчезли, глаза изменились, будто повернулись ко мне другой стороной, устремив взгляд куда-то вовнутрь.

- Что ж, может быть, вы и правы, - задумчиво произнес он. - Нет, нет, не спорьте. Есть некоторые азбучные истины. Вы вовремя напомнили мне одну из них: каждый должен заниматься в первую очередь своим делом. И отстаивать его. Вы лучше усвоили эту истину, чем я. Спасибо, Кто-то из поэтов хорошо сказал: "Пусть каждый своим путем идет, пока пути не сольются..."

Он был сейчас совсем не похож на того Виктора Сергеевича, который кричал и топал ногой несколько минут назад. Его узкое лицо стало удивительно мягким, слегка печальным, глаза вбирали в себя свет, и вдруг снова засветились, но уже по-иному - матово, ласково:

- Знаете, - сказал он доверительно, - я очень счастливый человек, что имею таких сотрудников. Они не дают подавлять себя. И правильно делают. Иначе всем было бы неинтересно.

И опять он задумался о том же, потому что через секунду произнес:

..."Когда же сольются наши пути, увидим, куда мы шли, и что нас ждало в конце пути, и кто нас у финиша ждал..."

Мне показалось, что в комнате сгустились тени, стали часовыми в углах, за шкафами термостатов, легко легли на его выпуклый шишковатый лоб. Потом я понял, что на распределителе выключили фонари подсветки.

Виктор Сергеевич повел плечами, будто сбрасывал оцепенение, лукаво улыбнулся и без всякого видимого перехода сказал:

- А Таня эта хорошая девушка, однако. Не побежала ведь оправдываться. Что скажете, холостой добрый молодец?

Погрозил пальцем, круто повернулся на каблуках и вышел из лаборатории.

"Все-таки обиделся, - подумал я. - Надо будет зайти, повиниться, словно невзначай..."

* * *

Но он сам пришел на второй же день. Это тоже было в его манере совершенно не считаться с субординацией, - особенно если ему казалось, что кого-то обидел.

Походил по лаборатории, порасспрадшвал о чем-то профессора Рябчуна, задышал над моим ухом. Я не оборачивался. Через полсекунды он сказал:

- Я снял "строгий" из выговора. А где* Татьяна?

- Здравствуйте, Виктор Сергеевич. Извините, замотался, увлекся...

- Это я уже понял, хитрый добрый молодец. Так где Татьяна? - В виварии она, Виктор Сергеевич. Опал хандрит. - Пойдемте взглянем. Он так и не уточнил, на кого "взглянем". Таня снимала показания с датчиков. Увидев нас, поспешила навстречу с бумажной лентой в руке, поздоровалась с академиком.

- Ничего не пойму. Энцефалограф подтверждает активизацию мозговой деятельности, а в поведении шимпа она не наблюдается.

Виктор Сергеевич перехватил ленту, поднес ее близко к глазам (очки он забыл в кабинете), забормотал:

- Интересно. Очень даже. Verum index sui et falsi. Жук. Жук- жучила...

Повернулся всем корпусом ко мне. - У коров и овец изменения стойкие? Вполне. Сказались даже на выборе пищи. Объективные показатели полностью совпадают с поведенческими. Поэтому и решились мы перенести эксперименты на стадо подшефного совхоза. Но вот с шимпанзе ничего не выходит. Полиген Л не срабатывает. Его действие как бы противоположно ожидаемому. Опал угнетен, поведение заторможено. Может быть, все-таки перевести его к самкам?

Объект нашего разговора приподнял косматую голову, словно прореагировал на мои слова.

- Нет, пока еще рано, - ответил Виктор Сергеевич. - У меня есть соображения. Вот выберу время как-нибудь после работы и понаблюдаю за ним. Если мои предположения верны...

Он так и не сказал, что будет, если его предположения верны, только засмеялся своим мыслям и довольно потер руки. Затем посмотрел на Таню, а обратился ко мне:

- Вы сейчас домой? Пожалуй, немного пройдусь с вами, если не возражаете.

Его автомобиля у подъезда не было. Он часто отпускал шофера, когда задерживался.

Мы пошли втроем по утоптанной тысячами ног скользкой дорожке. Виктор Сергеевич взял нас с Таней под руки и стал вспоминать о коллективной поездке прошлой осенью по грибы, о том, как Таня заблудилась в лесу и ее едва нашли. Мы посмеялись, и Таня спросила его о внуке и дочке - я понял из разговора, что она хорошо знакома с ними. Виктор Сергеевич рассказал о первом посещении внуком детского садика и о возникших там конфликтах с другими ребятишками. Внезапно он умолк, будто на что-то наткнулся. Я догадался: он в самом деле наткнулся - на новую мысль. На последующие вопросы Тани академик отвечал односложно или невпопад, думая в чем-то своем. И только когда Таня упомянула его жену - она, оказывается, и ее знала, - он вспомнил, как впервые познакомился со своей Катей - на дискуссии по генной инженерии. Теперь он снова оживился, увлекся, связал конфликты внука в детсадике с дискуссией, с проблемами генной инженерии. Я понял, что, даже говоря о своей семье, он думает об одном. Не это ли называют фанатизмом? Я тоже углубился в свои размышления, и словно через перегородку до меня долетали его слова: