Александр Колпаков - Гриада

Противоположная стена, тоже ячеистая, служила информарием: там в сотнях выдвижных ящиков хранились микрофильмы, в которых были собраны важнейшие достижения современной человеческой культуры, науки и техники. Достаточно было вложить микрофильмы в проективный автомат, как на экране появлялись тексты научных книг, изображения приборов в сопровождении голоса комментатора, цветные картины великих мастеров живописи, художественные фильмы или концерты выдающихся артистов.

Снизу из стены выдвигались две складные койки.

Посреди салона стоял круглый стол с креслами.

Дверь из салона вправо вела в лабораторию, до отказа заполненную приборами, установками, инструментами. В стены салона были ввинчены портреты великих ученых, открытия которых позволили человечеству завоевать Космос. Среди них были Лобачевский, Лорентц, Циолковский, Эйнштейн. Тут я вспомнил, что у меня есть небольшой портрет Лиды, и решил повесить его в лаборатории.

Дверь налево вела в анабиозную комнату. Там были смонтированы две анабиозные ванны. В старых конструкциях анабиозных ванн применялся обычный переохлажденный физиологический раствор с довольно грубой дозировкой излучений, что не позволяло находиться в них более пяти лет кряду без обновления среды. В наших ваннах применялся особый анабиозный раствор, в состав которого входил дейтерий. Живительные свойства дейтерия были известны еще в 50-х годах XX века, но лишь совсем недавно люди научились точно дозировать его микрорастворы. Дейтерий как бы «консервирует» организм человека на той стадии, в которой его застал. «Проспав» в дейтериевой ванне пятьдесят — сто лет, мы постареем не более чем на два — три года. Особые излучения, пронизывая ванны, вызывают резонанс колебаний атомов дейтерия и микроструктур тела, обеспечивая сохранение всех функций организма. Реле времени, соединенное с радиевыми часами, по мере надобности будет включать автомат пробуждения астронавта, лежащего в анабиозе.

При прежних кратковременных полетах мне не приходилось сталкиваться с устройством такого рода, и я спросил академика:

— Верно ли сработает реле времени? Выведет ли оно нас из состояния «вечного сна»?

— Думаю, что да, — коротко ответил Самойлов.

Я недоверчиво покачал головой. Инженер электрофизиолог, сопровождавший нас, рассмеялся.

— Все выверено, — успокоил он меня. — Можете хоть сейчас испытать на себе.

Мы продолжали осмотр. Ближе к носовой полусфере ракеты располагалось важнейшее помещение корабля — небольшая Централь управления, точнее говоря, штурманская рубка с огромным, как концертный рояль, пультом управления и широким экраном астротелевизора. Вместо обычных иллюминаторов служили радарные и инфракрасные локаторы. «Здесь мое будущее рабочее место», — подумал я, с удовлетворением разглядывая приборы. Центральную часть пульта занимал искатель траектории — электронный прибор, соединенный с вычислительной машиной. Он имел небольшой экран, на котором электронный луч во время полета ракеты непрерывно рисует траектории пути — вычисленную и действительную.

Траектории автоматически проецируются на подвижную звездную карту. Пока траектории совпадают, прибор поет ровную мелодию. Но как только траектории расходятся, искатель тотчас издает тревожный сигнал и автоматически включает электронную машину, которая тут же вычисляет поправку и дает команду роботу, управляющему двигателем.

Всю правую сторону рубки занимал УЭМК — Универсальный Электронный Мозг для космических кораблей. Его панель сверкала множеством разноцветных индикаторных лампочек.

Академик Самойлов, в начале осмотра лаконичный и джентельменски сухой, заметно подобрел, видя мое восхищение астролетом. Он подошел ко мне, похлопал по плечу и одобрительно произнес:

— Вот, кажется, и все… Пойду к диспетчеру: надо согласовать последние детали завтрашнего старта.

А ты, если хочешь, оставайся. Заодно еще раз проверишь действие автомата, создающего микроклимат. Привыкай к астролету… считай, что мы уже в пути.

Но и без его советов я понимал, что теперь надо привыкать. Об экспериментальном полете гравитонной ракеты без людей, который планировался раньше, сейчас не могло быть и речи: это было бы фантастически дорогое удовольствие! Из разговора инженеров-атомников, случайно услышанного вчера, я узнал, что из-за строительства «Урании» и необходимости «наработать», как они выразились, двадцать шесть тысяч тонн гравитонов пришлось резко свернуть монтаж пяти новых спутников Земли, всех межзвездных ракет, заложенных на верфях Титана, спутника Сатурна, и временно прекратить «отапливание» полярных областей термоядерными солнцами. Гравитонный запас ракеты и нейтронит стоили гораздо больше, чем военные издержки в последних в истории человечества мировых войнах XX века.

Последние сутки я совсем не выходил из астролета, еще и еще раз упражнялся в управлении системой автоматов, следил за размещением и креплением грузов, проверял механизмы. Когда за мной закрылся массивный автоматический люк, я долго не мог уснуть в эту предстартовую ночь. Казалось, Солнечная система осталась далеко позади, невероятно далеко. Словно ее не было вовсе. Минуты протекали как вечность. Лежа без сна, я размышлял: «Неужели на целые десятилетия я запру себя в этой стремительной гробнице!.. Пусть для меня, погруженного в анабиоз, они пролетят как мгновения. А замедление Лорентца? Вернувшись, я все равно не застану в живых ни друзей, ни Лиды — никого из современников.

И буду доживать свой век в зоопарке энного тысячелетия, словно ихтиозавр, воскрешенный из небытия?

Или вернусь на Землю к настоящим живым стегозаврам и рыбоящерам? Интересно, как в таком случае я протяну миллионы лет, дожидаясь современной мне цивилизации?..

Временами я высокомерно представлял свое возвращение не к допотопным ящерам, а к первобытным предкам, которые непременно сочтут меня богом.

А может быть, боги прошлого и впрямь были космонавтами других миров, обогнавшими время? Например, Озирис с его птичьим лицом? Возможно, что он некогда прилетел на Землю с неведомой внегалактической планеты. Я тяжело засыпал, чтобы вновь переживать во сне несуразицу.

Глава пятая

МЫ УХОДИМ В БЕСКОНЕЧНОСТЬ

Великий день настал.

Лихорадочно посматриваю на хронометр, висящий в зале Лунного космопорта. Сейчас одиннадцать десять. Через пятьдесят минут — старт. Зал набит битком. Опоздавшие примостились на площадках, лестницах, даже на опорных балках. Уже было все: бесконечные поздравления, пожелания, советы, тысячи вопросов, на которые невозможно ответить. Прощальная речь Анатолия Кулика, молодого парня с рыжим чубом, бригадира сварщиков тончайших нейтронитных листов.