Ворожей Горин – Зов крови - Евгений Юрьевич Ильичев

Со лба скатилась капелька пота. Качать человека, на самом деле, не такая уж и легкая задача. Опять же, в фильмах про медицину, которые я, к слову, терпеть не могу, это мероприятие до безобразия простым кажется. Знай себе качай да покрикивай на окружающих, чтобы вкололи столько-то кубиков того-то и приготовили дефибриллятор. Чушь и бред в кино показывают, доложу я вам. Там актеры не качают, а так, гладят слегка. Настоящий непрямой массаж сердца надо с душой делать, так, чтобы грудная клетка на пять-семь сантиметров внутрь прогибалась. Не каждые молодые ребра такую нагрузку выдержат, что уж говорить о ребрах пожилых пациентов. Ломаются, как прутики, после первых же толчков. Старые реаниматологи даже присказку такую знают: «Не сломал ребер — не делал реанимацию». А для реанимирующего врача сей процесс больше на очень интенсивное кардио в спортзале смахивает. Без должной подготовки обычного человека минут на пять-семь хватит, далее начнутся проблемы с техникой, а после и вовсе эффективность реанимационных мероприятий скатится до нуля.

Про дефибриллятор я вообще молчу — им в кино шарахают всех налево и направо, хотя по факту этот прибор нужен лишь для одной цели: изменить ритм сердца с неправильного, а именно с фибрилляции желудочков, на правильный, синусовый. Все. Только для этого и ни для чего иного. Против остановки сердца он не годится, тут нужно качать. Качать и колоть. Колоть и качать. Чем, собственно мы сейчас и занимались. Я качал, а реаниматолог готовил нужные препараты.

— Интерн? — готовя растворы по вене, спросил Семен.

— Ординатор первого года, — уже почти задыхаясь от ритмичной нагрузки, пропыхтел я.

— А тебя, ординатор, на монитор ЭКГ смотреть не учили?

— А чего на него смотреть? — возмутился было я, переводя взгляд на экран, который, кстати, в спешке действительно не удосужился изучить, как следует — так, увидел изолинию и давай качать. Рефлекс, чтоб его.

— Ну-ка, руки убери, — скомандовал реаниматолог. Я остановился и поднял руки, так чтобы их было видно всем. — Ну, а я что говорил?

Я взглянул на монитор ЭКГ, где весело скакала кривая фибрилляции желудочков. Я, кстати, такое впервые видел, но диагноз распознал сразу.

— Что делаем, ординатор? — сухо поинтересовался Семен, явно намекая, что сейчас будет экзаменовать меня по реанимации.

— Дефибрилляцию?

— Догадлив, — задумчиво протянул реаниматолог и отодвинул меня в сторону, давая место своему помощнику, чтоб тот развернул прибор. Маринка тем временем уже разрезала ночную сорочку нашей многострадальной пациентки, оголив ее иссохшуюся грудь. В области грудины уже растекалась довольно большая гематома — явный плод моих реанимационных усилий. Кажись, перестарался я.

— Семен… — я запнулся, так и не вспомнив отчество реаниматолога.

— Борисович, — подсказал реаниматолог.

— Семен Борисыч, а может… — и я красноречиво показал скрещенные руки, намекая на то, что мучить бабку еще и дефибриллятором будет, на мой взгляд, уже перебор.

— Ты ее рожал? — сурово посмотрев на меня, спросил врач.

— Нет, конечно.

— Так и не тебе решать, когда ей помирать следует. Есть протоколы. В них четко сказано, что да как выполнять.

Я лишь руками развел. Пристыдил меня реаниматолог, хотя по факту я был прав. Бабка все одно не жилец, так стоило ли умножать ее страдания, продлевая агонию? С другой стороны, если так рассуждать, то можно и мне самому вопрос задать: мол, коли не хотел, чтобы бабка страдала, зачем реанимацию вызывал, зачем качал ее до их прихода? Дал бы помереть ей спокойно, коль такой гуманный. Нет же, действовал по протоколу. Была остановка — ты начал качать. Все правильно. Другое дело, что мои труды вылились в неправильно восстановившийся ритм. Редко, но бывает такое. Правда, Семен Борисович, скорее всего, Косяку доложит, что я вместо дефибрилляции бабке с нарушением ритма начал ребра крушить. И вылечу я уже с утра из ординатуры, а вместе с этим и из медицины, как пробка из-под шампусика.

Но все это будет завтра. А сейчас я чуть поодаль наблюдал за тем, как бывалые реаниматологи работают. Тихо они все делали, размеренно, неторопливо — любо-дорого смотреть. И в то же время все четко, все легко и просто у них выходило. Вот уже и катетер свеженький в вене. Вот уже и аппарат зарядили. Вот уже и гель на утюжки нанесли.

— Всем отойти! — скомандовал реаниматолог. — Разряд!

Тело Семеновой выгнулось дугой. Ритм не восстановился.

— Еще заряжай, — спокойно скомандовал врач. За командой последовал противный звук набора заряда — старенький у нас был дефибриллятор, не сразу мог нужную мощность выдавать.

— Руки! Еще разряд…

Опять безрезультатно.

— Давай ещё.

Пошла зарядка. А пока она длилась, я увидел то, чего не заметил реаниматолог. На шее у пациентки Семеновой висела тонюсенькая цепочка. Пока заряд не набрался, я потянулся было к ней, чтобы сорвать с пациентки — обуглится же, след на шее останется. Потом объясняй, что да как было и почему в паллиативном отделении цепочку не сняли еще при приемке…

— Не лезь! — рыкнул на меня реаниматолог.

— Я только цепочку снять…

— Да вижу я ее, но уже поздно. Пришкварилась она уже. Уйди, зашибу! Разряд!

И тут случилось то, чего никто не ожидал. Отходя от койки пациентки, я наступил на что-то сколькое. Как выяснилось позже, это был гель для дефибриллятора — его помощник реаниматолога случайно мимо утюжков выдавил, пока готовил прибор к работе. В суматохе никто на это внимания не обратил, тем более что помощник быстро исправился и утюжки все-таки смазал, как следует.

Вот на этот-то гель я и наступил. Нога тут же поехала, а я ничего умнее не придумал, как ухватиться за единственную имеющуюся в наличии опору — за саму Семенову. Хватался я, разумеется, не осознанно, а чисто инстинктивно, как хватаются за стол или диван, когда спотыкаются. Но беда была в том, что мое прикосновение к коже пациентки и удар ее дефибриллятором произошли одновременно.

Помню лишь сильную боль в руке, сжатые до скрипа челюсти, искры из глаз и удар затылком обо что-то твердое. Затем на короткий миг в палате погас свет — вернее, мне тогда так показалось. На самом же деле свет погас лично для меня, причем погас он не образно, а в прямом смысле слова — этот божий свет для меня померк, и на короткий миг я, кажется, помер.