Северина и Адский Кондор - Вера Александровна Петрук

– Оставь нас, дочка, – обратилась она с улыбкой к Ленке. Подскочив, та чмокнула моложавую старушенцию в надушенную щеку и, подмигнув мне, быстро выскочила из комнаты.

– Примерка! Церемония в полночь! – прошептала мне Ленка, смешно округлив глаза.

Теперь я почти не сомневалась, что в родовом гнезде Корнеевых творилась какая-то сектантская хтонь. Невольно подумалось, что Егор Корнеев со своей борьбой за бабкино наследство мог быть куда меньшим злом по сравнению со всеми остальными. По крайней мере, в его мотивах проскальзывало человеческое, понятное.

– Я тебя надолго не задержу, только поздороваться зашла, – заговорщицким тоном произнесла Леокардия, присаживаясь рядом со мной на кровать. Я к тому времени решила, что в ногах правды нет и тоже присела на краешек.

– Как хорошо, что ты возвращаешься в нашу семью, – продолжала щебетать Леокардия, я же осматривала комнату на возможность побега, не забывая поглядывать и на собеседницу. Кто этих сектантов знает? Похоже, у Корнеевых пышным цветом расцвел культ имени Касьяна.

– Плохо, что не получилось предупредить тебя заранее, но я надеюсь, что репетиция свадебной церемонии, которую объявили на сегодня, стала для тебя приятным сюрпризом. Как ты долетела? Тебя покормили? Я слышала, в Лесогорске очень холодно, не то, что в столице.

Я осторожно кивнула, пытаясь догадаться, к чему она клонит.

– Жаль, что так вышло с тюрьмой, но твоя жизнь уже изменилась, все беды в прошлом, – улыбалась Леокардия, слегка качая головой в такт своим словам. Будто рэп читала. – А цвет кожи у тебя прежний. Такой чистый, свежий. Неудивительно, что Касьян влюбился в тебя с первого взгляда. Ты словно бутон розы сорта Авалон. У меня в саду такие растут. У них изумительный белый цвет.

Я еще не решила, стоит ли обижаться на сравнение с бутоном розы сорт Авалон, когда Леокардия подняла руку к моему лицу и прикоснулась к щеке. Я не сразу поняла, что кожу царапает что-то жесткое в области перстня. Сначала в голову полезли мысли о том, что меня собираются убить. Перстень с отравленным шипом – классика. Потом я сообразила, что как-то слишком долго Леокардия возит своей старческой дланью по моей щеке и догадалась поднять в ответ руку, накрыв своей ладонью ее. Мне в пальцы тут же скользнул свернутый листок бумаги.

Убедившись, что я его держу, Леокардия со вздохом поднялась.

– Я так рада за вас с Касьяном, – все еще улыбаясь, произнесла она. Я же смотрела в ее глаза и видела, что в них плещется тревога, сравнимая разве что со страхом Грача.

– Пойду прилягу перед церемонией. Она пройдет в полночь. Касьян любит все такое готическое. Ты тоже отдохни, дочка.

Леокардия Корнеева удалилась, я же вцепилась в записку и в ее последние слова, пытаясь угадать, какой в них заложен смысл. Старушенция сделала особое ударение на слова «все такое готическое». Что они означали? От свалившихся на меня загадок шла кругом голова. А еще это белеющее в темноте платье, напоминающее мертвеца в саване. Пока я разбиралась с Ленкой, а потом говорила с Леокардией, стемнело, но лампу в комнате я не включила. Сидела в темноте, пытаясь успокоиться. Потом подошла к окну, поймала свет уличного фонаря и прочла записку.

Та была немногословной.

«Помоги. Это не мой внук. Убей демона – проси любую награду».

Не то чтобы я сразу поверила Леокардии, но теперь многое прояснялось. Она хотя бы подтвердила, что у нее дома творится что-то ненормальное. Если старуха Корнеева освободила меня из тюрьмы по этой причине, то хтонь с Касьяном случилась уже давно. Видимо, Леокардия ждала, что я сразу приеду в столицу мстить за Егора, но на моем пути встал Грач со своими амбициозными делишками. Если он и работал на старушенцию, то многое с ней не согласовывал.

И уж, естественно, ни в чьи планы не входила моя лесная встреча с Касьяном. Как бы легче мне жилось, если бы сначала мы успели поговорить с Леокардией. Но что было, то случилось. И вычеркнуть Касьяна из своей жизни я уже не могла. Злило одно – немногословность всех, кто был посвящен в его тайну. К Ленке и мертвой Медведки претензий не было – они были жертвами. Но бабка могла бы написать чуть больше вместо слова «демон», как и Грач вместо того, чтобы трястись от страха и требовать от меня убийства Касьяна, мог разъяснить все по-человечески.

Прочитав записку, я больше не противилась течению, в котором, как выяснилось, давно плыла вместе со всеми. Встала, позвала Марию с Ленкой и вела себя, как шелковая, во время примерки. Несмотря на все мое недовольство, выбора особого не было. Уже ясно, что не жить нам с Касьяном в милом домике с цветком на окне и котиком в корзинке. То, о чем просила меня Леокардия, кажется, было единственным моим умением, хотя мне и не хотелось этого делать.

Когда в половину двенадцатого ночи, я спустилась в крытый зимний сад-оранжерею Корнеевых, где должна была состояться церемония, то изо всех сил старалась ничему не удивляться. Правда, не удержалась и пожурила себя, что ничего не знаю про эти свадебные репетиции. Хоть Егор постоянно говорил о свадьбе, готовиться мы к ней начать не успели. Мои мысли больше занимал уход с работы и тем, кем я стану без нее, ну, а Егор, как выяснилось, и вовсе был занят замыслами мирового масштаба – он воевал за наследство. Жизнь подкинула идеальную иллюстрацию на тему «меньшего зла», и этим меньшим злом мог стать Егор.

Стеклянный потолок оранжереи был украшен золотистыми гирляндами-шариками, напоминающими звезды. Они контрастировали с индиговым ночным небом, притягивая взгляд. Белые лилии в композиции с еловыми ветками смотрелись странно, но такие букеты были расставлены повсюду. Я не сразу вспомнила о любви Касьяна к хвое. У всех свои причуды, а у него их, похоже, больше всех. Свечи в тяжелых золоченых канделябрах наполнили оранжерею мягким теплым светом. Другого освещения, кроме свечей и гирлянд под потолком, не было, но его хватало, чтобы разобрать – людей собралось слишком много. Даже мне, неискушенной в свадебных ритуалах, стало казаться, что на репетиции столько гостей присутствовать не может.

Меня сопровождал какой-то пожилой тип с остренькой бородкой. Он сразу признался, что актер и призван изображать моего отца, потому что так захотел жених. Я не возражала уже ничему. За нами семенила Ленка, которая придерживала мою фату. В руках я сжимала букетик гортензии, к счастью, цветы ничем не пахли, а то мне и