Демон движения - Стефан Грабинский

веткой росла неуловимая, но очень близкая связь. Со временем Вавера словно стал ее сознанием, воплощенным в человеческой форме. Общаясь со своими владениями, он почти беспрерывно впитывал в себя все тайные следы прошлого, скрытно

- 240 -

дремавшие здесь, а вобрав их в себя, возвращал обратно, усиленными тоской, пульсирующей живой, горячей кровью влюбленного сердца.

— Подожди, сестричка, — шептал не раз, устремляя пьяный от задумчивости взгляд в синюю даль колеи. — Подожди еще немного, голубка! Мы дождемся, в конце концов дождемся...

И припадал к рельсам, прикладывал ухо к земле и слушал, слушал, затаив дыхание. Через минуту на его желтом морщинистом лице расплывалось досадное выражение разочарования, а с увядших дряблых уст слетали слова разочарования:

— Еще нет... Еще рано...

Не раз в сумерках, под закатной звездой целыми часами вперял тоскливый взгляд в чернеющую вдали пасть тоннеля и ждал чего-то, ждал без конца...

А тем временем пришли плохие новости из города. Однажды Люшня принес роковую весть: управление движения в Оршаве намерено не позднее весны приступить к разборке ветки. Вавера от этой новости крепко распереживался и тяжело заболел. Через неделю он наконец поднялся с кровати, но ужасно изменился. Неразговорчивый по натуре, теперь совершенно замкнулся в себе и абсолютно ни с кем не хотел разговаривать. Даже Люшне запретил заходить к себе, а заметив издали кого-то, приближающегося, заворачивал его с дороги взмахом руки. То и дело вздрагивал, хмурился, а в глазах появились какие-то дикие, недобрые огоньки...

Как-то в один из дней, ветреным ноябрьским вечером во время маневров со стрелкой он вдруг вздрогнул.

— Послышалось мне, что ли? — буркнул, выпуская из рук переводной рычаг.

Глаза его сразу посветлели. Поток сверхчеловеческой радости заполонил сердце и потряс его до самого основания. Среди завываний осеннего ветра, среди свиста метели он впервые услышал...

Это уже была не иллюзия, о нет! Оттуда доносилось, оттуда, от тоннеля, яснее не бывает! Это было оно, на сей раз, несомненно, оно!.. О! Снова! Чуть ближе... Сладост¬

- 241 -

ный, любимый перестук! Дорогой, бесценный лязг, чудесный, ритмичный лязг!..

— Та, та, та!.. Та, та, та!..

Это он! Это он! Не оставалось никаких сомнений!

И выбежал навстречу. Ветер сорвал с него шапку, содрал плащ с плеч, трепал его свирепо, немилосердно... Не обращал внимания. С распущенными волосами, снежно-белыми волосами, с энтузиастически вытянутыми перед собой руками слушал дивные, звенящие отголоски, будто чудеснейшую музыку...

— Та, та, та... Та, та, та... Та, та, та... Та, та, та...

Но минуту спустя все умолкло, и снова только ветер свистел в исступленном бешеном лете, да стенали вороны под свинцовым небом...

Повесив голову, смотритель вернулся к своему домику...

Нос тех пор, с того памятного вечера, светлая надежда расцвела в душе и вызревала в ожидании осуществления. Ибо с каждым днем слышал всякий раз все выразительнее, все ближе, все явственнее. Через некоторое время смолкало, глохло где-то, развеивалось, но на следующий день, в сумерках, в этот странный час состязания дня с ночью снова возвращалось, уже сильнее, громче, почти осязаемо...

И пришел час свершения.

В одну декабрьскую ночь, ночь, засыпаемую снегом, когда он, изможденный бдением, склонил свою седую голову низко на грудь, зазвучал сигнал...

Вавера задрожал и проснулся:

— Что это?!

— Бим-бам... — прозвучало повторно. — Бим-бам...

Сигнализатор звенел. Впервые за все время службы обходчик услышал перезвон молоточков...

Покраснел весь, трясущимися руками надел шапку, накинул шинель на плечи и, прихватив фонарь, выбежал из будки.

— Бим-бам... — играло на столбе.

— Иду, уже иду, — шепнул, пошатываясь на ногах от волнения.

- 242 -

Собрав всю силу воли, овладел собой, вытянулся в служебной позе и, высоко подняв световой сигнал, ждал.

— Та, та, та... Та, та, та... — гремело на перегоне.

— Тарах, тарах, тарах... Тарах, тарах, тарах... — грохотали рельсы.

Обходчик вперил голодный взгляд в жерло туннеля...

— Та, та, та... Та, та, та!..

Наконец увидел. В проеме его пасти засветилась пара глаз, пара исполинских, злато-желтых слепящих бельм, и росла, росла, приближалась...

У смотрителя в голове молнией пронеслась мысль:

«Проедет или остановится?»

В этот момент прозвучал скрежет резко заторможенных колес, и поезд остановился перед станцией. Вавера не дрогнул, не сдвинулся с места. Смотрел...

Из служебного вагона вышел начальник движения и направился к обходчику. За ним с вагонных ступенек соскочили несколько кондукторов, какой-то дежурный контролер, и подошли к нему.

— Добрый вечер, Вавера! — поздоровался, дружелюбно протягивая руку, начальник. — Долго ждешь нас, старик мой, да? Ну и вот, наконец, дождался.

Вавера стиснул протянутую ладонь! Сладкие слезы, слезы счастья мешали говорить:

— Согласно приказу, пан начальник, на посту.

— Добрый вечер, коллега! — приветствовали его кондукторы. — Здравствуй, старый друг!

И обступили его кругом. Кто-то забрал у него сигнал и пришпилил фонарь к груди, кто-то сунул в руку кондукторский «ключ».

— Ну, господа, — зазвучал громкий голос начальника. — Кому в дорогу, тому пора! Вавера, ты, естественно, едешь с нами!

— Мы за тобой сюда приехали, — загремел дружный хор коллег. — Хватит уже с тебя смотрительства!

В груди Ваверы что-то всхлипывало от безмерного счастья. Посмотрел еще раз сквозь слезы на полустанок, на

- 244 -

свой домик, засыпанный снегом, на одинокий тополь в саду и двинулся к вагонам:

— Я с вами, коллеги, с вами и в жизни и в смерти!

И, поднявшись на ступеньку вагона, как много лет назад, поднял фонарь в сторону паровоза и крикнул громко:

— Едем!

Поезд тронулся с протяжным свистом и покатил вдаль...

-------------------------

На следующий день, морозным декабрьским утром Люшня застал смотрителя перед будкой в служебной позе с вытянутой вверх рукой и с потухшим фонарем в закостеневших пальцах.

— Вавера, что с тобой? — заговорил, вглядываясь в лицо приятеля с застывшей на губах улыбкой. И коснулся его плеча. Тогда смотритель, закоченевший как колода, рухнул ему под ноги.

— Замерз! — шепнул кузнец, поднимая тело на руки. — Замерз насмерть на посту.

И положил его осторожно на топчан в будке...

Вести о планируемой разборке ветки оказались преждевременными; она пережила еще одну весну и лето. Но в округе поговаривали, что после смерти Ваверы петля словно ожила. Особенно под вечер по яру эхом разносились странные отголоски. Грохотали какие-то поезда, лязгали крутящиеся колеса, тяжело дышал разогретый утомленный паровоз. Откуда-то с пути приплывали на крыльях ветра какие-то