Как стать богом (СИ) - Востриков Михаил

«Мать-твою-наперекосяк!», — произносит Тенгиз, вскакивая на ноги. Слышится хор возмущенных голосов, в котором особо выделяется отчаянный вопль Маришки:

'Убирайся, он по тебе ползает, брысь с глаз долой, чтобы я тебя никогда не видела!"

Вельзевул делает успокаивающие жесты, рассылает обеими руками воздушные поцелуи, и даже сквозь повязку видно, как самодовольно он ухмыляется, а когда вопли и проклятия утихают, он зловеще обещает:

— Этот гад будет у меня кричать «капиви»…

Но все так злы и раздражены, что никто даже не спрашивает, что он этим хочет, собственно, сказать. Впрочем, и так все ясно — по одной лишь интонации. Вельзевула заставляют встать со стула, распахнуть куртку, расстегнуть рубаху, потрясти портками. Экстремисты требуют, чтобы он разделся догола. Повелитель Мух помирает со смеху:

— Да нет его здесь! Да он уже в подвале… Что он — дурак, что ли?

СЮЖЕТ 22/6

В разгар суматохи раздаётся звонок в дверь, объявляется Роберт, строгий и неулыбчивый, как и всегда, его усаживают в единственное полукресло, наливают водки, Маришка приносит из кухни парочку еще теплых бифштексов. Богдан смотрит, как обхаживают Лорда Винчестера, и старательно отгоняет от себя тухлые мыслишки о «близости к телу», а равно о свечении отраженным светом. Вздор все это. Боб — высокомерен без заносчивости и строг без жестокости. Вполне достойная личность на самом деле, да Сэнсей и не стал бы держать около себя недостойного. И он почему-то вспоминает, вдруг, как Тенгиз говорит Роберту в сердцах:

'Ты же у нас символ супер-гипер-благопристойности. Ты, блин, даже когда пистон ставишь, только о том и думаешь, как бы сохранить при этом максимально возможную благопристойность…"

Роберт тогда в ответ вполне благосклонно хмыкнул, видимо, нарисованная сценка показалась ему не столько обидной, сколько забавной. Нет-нет, он славный, наш Лорд Винчестер, только слегка пересушен…

— Как там наш Сэнсей? — спрашивает Богдан из вежливости. Кто-то же должен был это спросить.

— Сэнсей в полном порядке, — лаконично ответствует Роберт, поедая бифштекс.

— Указания? Пожелания? — подключается уже основательно поддавший Юра-Полиграф, — Приказы?

— Вольно. Можете отдыхать.

Роберт явно не собирается распространяться на эту тему, что, впрочем, не противоречит обыкновению.

— Подлинная деликатность всегда незаметна, — комментирует ситуацию Андрей-Страхоборец и осведомляется:

— Тебе рассказать, о чем мы здесь договорились?

— Обязательно. Только — вкратце.

— Еще бы. Разумеется, вкратце. Тенгиз, расскажи человеку. Тенгиз говорит:

— Значит, так. Я предлагаю следующий вариант. Выборы в воскресенье. В воскресенье, прямо с утра Димка переселяется сюда, ко мне. Пусть поживет пока здесь, так мне будет спокойнее. В понедельник я выхожу на Аятоллу и имею с ним беседу. Далее будем действовать по обстоятельствам. Ты, Вельзевул, должен быть к этому времени полностью готов. Успеешь?

(Вельзевул кивает.)

— Хорошо. Есть у меня еще и запасной вариант, но сначала, Боб, скажи, в какой степени мы можем рассчитывать на Сэнсея?

— Ни в какой, — говорит Роберт, подбирая соус корочкой.

— То есть? Ты что — так с ним и не поговорил?

— Нет. Я поговорил с ним. В последний раз — час назад. Мы не можем на него рассчитывать.

— Но почему, блин? Что он тебе сказал?

— Дословно?

— Давай дословно.

— Он сказал: «Отличная штука — команда. Всегда есть возможность свалить вину на кого-нибудь другого».

— Что это, блин, значит? — спрашивает оторопевший Тенгиз.

— Это, так называемое «Восьмое правило Фингейла». Если тебе от этого легче.

— И все?

— И все, — говорит Роберт-Винчестер и тянется к остывшим уже гренкам на огромном фамильном блюде кузнецовского фарфора.

— Слушай, Матвей, — продолжает он без всякого перехода, — Давно тебя хотел спросить. Можно назвать Гёделевским утверждение «Вселенную создал Бог»?

СЮЖЕТ 22/7

Богдан не слушает дальше. Ему неинтересно знать, является ли это утверждение Гёделевским, тем более что он смутно представляет себе, что это означает — «Гёделевское», и совершенно уверен, что Вселенную создал не Бог. Он поднимается, вылезает из-за стола и манит за собою опекуемого Вову. Надо работать. Он мало что умеет делать в этой жизни, но то, что он умеет, он делает лучше многих. Может быть, лучше всех. Он проходит в спальню. Вова грузно топает след в след, тяжело сопя, как ломовая лошадь. Однако в сопении этом уже слышится рабочий азарт: опекуемый предчувствует работу, а работать он тоже любит. Хотя и мало что пока умеет.

Вадим лежит на боку, свесив руку до полу, зеленоватое лицо его смято подушкой, и весь он выглядит, как раздавленное животное. Сейчас это просто бурдюк, наполненный отчаянием, бессилием и страхом.

— Но, он же вполне здоров, — возражает Вова.

— Это тебе только кажется, — отвечает Богдан, — Он несчастен, а несчастье — это болезнь. Более того, это лоно всех болезней на земле.

— Несчастье не лечится, — возражает Вова, = Оно проходит само собой, как дождь.

— Или не проходит, — говорит Богдан.

— Или не проходит, — соглашается Вова, — Но тогда оно перестает быть несчастьем и становится образом существования…

— Правильно поступает тот, -цитирует Богдан, — Кто относится к миру, словно к сновидению. Когда тебе снится кошмар, ты просыпаешься и говоришь себе, что это был всего лишь сон. Говорят, что наш мир ничем не отличается от такого сна.

Однако, Вова тоже читал «Книгу самурая». И тоже ценил ее.

— Но, с другой стороны, — возражает он немедленно, — Даже чашка риса или чая должна браться в руки должным образом, без малейшей неряшливости и с сохранением бдительности.

Богдан усмехается и преподносит опекуемому свое любимое:

— Не нужно быть все время настороже, — говорит он, — Нужно просто считать, что ты УЖЕ мертв.

— Это правило не для нас, — говорит Вова, как бы обидевшись, — Это для них.

— Для нас тоже, Вова. Для нас тоже… Ладно. Приступим?

— Попробуем, — говорит вдумчивый и осторожный Вова и присаживается перед Вадимом на корточки, оттопырив необъятный свой зад молодого дегенерата.

Сцена 23. Господин Фираго

СЮЖЕТ 23/1

Суббота

— Он не музыкант! — нетерпеливо повторяет Сэнсей (в третий раз), — Он совсем не музыкант и никогда не станет музыкантом.

— Но он же не расстается со скрипочкой! — настаивает папаня, — Мы купили ему скрипочку, и он прямо готов с ней спать…

— С игрушечными машинками он ведь расстался со временем? И с железной дорогой, не так ли?

— Но это же совсем другое дело! Тогда он был дитя.

— Он и сейчас дитя, — говорит Сэнсей, — Не делайте из него взрослого. Если бы он был взрослый, я бы за него не взялся.

— Но ведь педагог сказал, что у него абсолютный слух!

— Господин Фираго, у меня тоже абсолютный слух. Но я не музыкант. Более того, у меня абсолютный нюх, но я не служебная собака.

— Это совсем другое дело.

— Вы читали мое заключение?

— Конечно! Мы читали его как священное писание.

— Вы поняли, что там написано?

— Там написано…

— Там написано, что мальчик по природе своей — по сути своей, понимаете? — по организации психики, по настрою души, по структуре подсознания — систематизатор. Он талантливый архивист, коллекционер, может быть, будущий Линней или Менделеев… А вы хотите сделать из него лабуха. Чтобы обслуживать второразрядные свадьбы. Или вообще пиликать с шапкой на полу — в переходах метрополитена.

— Но согласитесь, Стэн Аркадьевич, если приложить усилия… Если бы вы все-таки взялись…

— Усилия здесь ни при чем. Я не могу сделать хорошего музыканта из хорошего архивариуса! Я вообще никого и ни из чего не делаю. Черт возьми, я же объяснил вам с самого начала! Я только говорю: вот дорога, по которой ему лучше всего идти…