Путь домой - Савит Гавриэль

Последнего повешенного — того солдата с золотым зубом, в изрешеченной пулями шинели — нигде не было видно.

— Говорил же я тебе — ни звука, — голос Маммона был хриплым и сердитым.

— Говорил, — согласился Йегуда-Лейб.

— И что ты сделал? Заорал во весь голос!

— Заорал.

— Похоже, мне придется пересмотреть наше соглашение.

Коляска завизжала — Йегуда-Лейб резко остановился посреди заснеженной улицы. Он бросил на Маммона испепеляющий взгляд:

— Не надо мне угрожать.

— Как я могу брать в партнеры того, кто отказывается подчиняться? — возмутился Маммон.

— Это и есть партнерство, — возразил Йегуда-Лейб. — Ты сам сказал в Жабинске, что рискуешь, даже помогая нам попасть в Дальний Край, так что теперь нет смысла идти на попятный. Ты просто пытаешься меня запугать.

— Я поверить не могу, — вздохнул Маммон, — что ты способен на такую неосторожность, такую идиотскую ошибку.

— Это не ошибка.

Йегуда-Лейб и Маммон замолчали: это были первые слова Блюмы с тех пор, как они выбрались из Висельниц.

— Это не ошибка, — повторила она. — Я сбилась с дороги, повернула назад. Если бы я не услышала, как Йегуда-Лейб меня зовет…

Маммон вздохнул:

— Тебе невероятно повезло, девочка.

Блюма стиснула зубы так, что чужие, бесформенные губы побелели.

— Спасибо, — сказала она Йегуде-Лейбу.

— Нужно двигаться, — бросил Маммон. — Если кто пронюхает, что вы тут…

Йегуда-Лейб развернул коляску и покатил.

Теперь он мог рассмотреть останки Мертвого города.

Бесформенные остовы сгоревших домишек на окраине быстро сменились высокими многоквартирными домами. Двери стояли нараспашку. Ровные ряды окон зияли черными провалами — не сияющие стеклянные глаза, но рты с острыми осколками зубов. Высоко натянутые бельевые веревки провисли под тяжестью белья, которое ветер и снег давным-давно превратили в лохмотья. Мусор беспорядочно летал по улицам и комнатам. Вокруг никого не было. Ни людей, ни лошадей, ни даже крыс. Никого.

В более фешенебельной части города картина изменилась. Дома были затейливо изукрашены, но виноградные лозы и цветы, вырезанные в камне, стерлись и словно завяли, мрамор почернел от сажи. Сквозь разбитые эркеры виднелись некогда роскошные гостиные: диваны и кресла выпотрошены, слой красок на картинах стерт до основания.

Теперь приходилось идти очень осторожно, лавировать, пробираясь через заторы сломанных экипажей, двуколок и телег, запрудивших улицу.

Они добрались до запущенного парка. Нестриженая трава торчала из-под толстого слоя снега, как щетина на бледном лице покойника. На заброшенных прилавках просторного рынка были навалены груды гнилых, промерзших овощей.

Холодный ветер длинными ледяными пальцами лез Йегуде-Лейбу за воротник.

Вскоре они вышли к широкой замерзшей реке, перерезавшей Мертвый город словно шрам, и перебрались на другой берег по полуразрушенному мосту, нависшему над самой водой. Корабли бросили якорь, да так и вмерзли в лед, и их неестественно наклоненные мачты напоминали Блюме тянущиеся из-подо льда пальцы.

Они поднялись по извилистой тропе уже до середины крутого холма в самом центре города, когда Блюма обернулась — еще раз поглядеть на мачты, убедиться, что они все же деревянные и не шевелятся, — и обмерла от страха.

Кто-то несся по дороге.

— Ничего страшного, — успокоил ее Маммон. — Это всего лишь гоблин.

— Всего лишь гоблин? — прошептала Блюма.

Маммон ухмыльнулся:

— Детка, в Мертвом городе есть много чего пострашнее маленьких гоблинов.

Это прозвучало не слишком утешительно.

— Может, пойдем побыстрее? — Блюма нащупала холодную ложку в кармане юбки — просто чтобы убедиться, что та на месте.

Наверху на холме, казалось, была самая старая часть Мертвого города. Ни домов, ни лавок — лишь руины из побуревшего камня.

Йегуде-Лейбу с трудом удалось вкатить коляску по крутой осыпающейся лестнице, ведущей во внутренний двор — жуткий, безмолвный, заваленный снегом.

— Почти пришли, — Маммон показал узловатым пальцем на большущую кучу щебня в центре двора. — Нам сюда.

— Куда?

Запыхавшийся Йегуда-Лейб не мог понять: как тут двигаться дальше?

— Сюда.

Йегуда-Лейб ожидал, что внутри этой груды камней будет темно, как в могиле, но там непонятным образом оказалось светло — впервые в Мертвом городе. Теплый мерцающий свет был похож на пламя свечей, но не было ни свечей, ни фонаря, ни очага. Лишь пустой дверной проем, ведущий в никуда. И каменная стена за ним.

— Что это? — спросил Йегуда-Лейб.

— Вход, — ответил Маммон.

— Куда? Тут же ничего нет!

Йегуде-Лейбу вдруг показалось, что все эта затея была отвлекающим маневром, а то и попыткой заманить их в ловушку, взять тепленькими.

— Что случилось с твоими зоркими глазами? — хмыкнул Маммон.

Йегуда-Лейб покачал головой:

— Ничего не вижу.

— Подсказать? — предложил Маммон.

Казалось, Йегуда-Лейб сейчас его задушит.

Но здравый рассудок победил.

— Подскажи, пожалуйста, — попросила Блюма.

— С той стороны, — сказал Маммон.

Йегуда-Лейб с трудом прокатил коляску по неровному полу на другую сторону дверного проема.

И все стало ясно.

— Ну вот видишь, — сказал Маммон.

Дверь вела в большой натопленный зал, где при свете свечей склонились над толстыми фолиантами старики-мертвецы.

— Что это? — прошептала Блюма.

— Ешива Данталиона, — пояснил Маммон.

И, легко выскочив из коляски, первым вошел внутрь.

Три вопроса

Йегуда-Лейб никогда не был в настоящей ешиве, но много раз видел дома, в Тупике, как мужчины учатся в хедере. И сразу понял: здесь что-то не то.

— Почему так тихо?

Блюма остановилась, прислушалась.

И правда. Только скрипят длинные деревянные скамьи да шелестят страницы. Седобородые старцы сидят плечом к плечу, их много, но никто не обращается к соседу с вопросом, не уточняет толкования, не затевает спор.

— Надо же, — воскликнула Блюма, — они учатся каждый сам по себе!

— А как же иначе? — отозвался Маммон.

— У нас люди учатся все вместе, — сказала Блюма, — помогая друг другу.

Маммон хмыкнул:

— Ну а здесь не так.

— А почему? — спросил Йегуда-Лейб.

— Мертвые приходят к Данталиону лишь по одной причине — в поисках тайны. А тайны не для того, чтоб ими делиться.

— Но как они могут быть уверены, что правильно поняли прочитанное? — спросила Блюма.

— Никак, — усмехнулся Маммон. — И это прелестно.

Блюме это вовсе не показалось прелестным. Скорее печальным. Больно уж одинокими выглядели все эти люди.

Зал простирался во все стороны дальше, чем видит глаз, и всюду за длинными деревянными столами сидели читающие. По стенам уходили высоко в темноту бесчисленные стеллажи с книгами — на пергаменте и на бумаге, на коже и на бересте, даже на глине и на камне. Непереплетенные рукописи, ломкие свитки, исчерканные листки заполняли все свободное пространство. Встречались книги без обложки или с оторванным корешком.

Блюма не могла вообразить, сколько времени понадобится, чтобы отыскать нужную книгу. Сто лет? Двести?

— Как вообще кто-то может найти нужную тайну в этих завалах?

— Ну в этих книгах нет никаких тайн, — ответил ей Маммон, — лишь комментарии к комментариям, книги о книгах о слухах о том, что когда-то сказал Данталион.

Проходя мимо старика, который тихонько читал вслух, шевеля губами, Йегуда-Лейб замедлил шаг и прислушался.

— В «Тайне тайн твоих» сказано, — бормотал тот, — что владыка Данталион не кто иной, как змей, искушавший Адама и Еву в Эдемском саду, но это принято считать поэтической метафорой. «Знание сокрытого», однако, приводит мнение, что существует расхождение в пунктуации между первоначальными десятью заповедями, уничтоженными Моисеем у подножья горы Синай, и второй версией скрижалей, данных Всевышним, да будет Он благословен. «Знание сокрытого» утверждает, что это расхождение, известное лишь Моисею, и есть начало Данталиона…