Повести и рассказы - Джо Хилл

Пробегает через комнату, где сняты полы: под ними видна голая земля, и кто-то уже выкопал в ней могилы. Пробегает через комнату, где Бет нежится в чугунной ванне, вытягивает и неторопливо намыливает розовую ногу. Вместо бруска мыла в руке у нее цветок. «Герань! — думает Джек; эта мысль поражает его с какой-то сверхъестественной силой. — Герань!» Бет спрашивает, не хочет ли он помыться с ней вместе, но он бежит дальше. Влетает в распахнутую кухонную дверь, кидается к раковине, поворачивает кран. Смеситель подпрыгивает, в нем что-то урчит, и несколько секунд спустя начинает литься, пузырясь, ржавая вода. Джек в изумлении смотрит на нее. Вода становится все темнее, все гуще — но это не кровь: нет, эта темная липкая жидкость пахнет вскопанной землей.

— Умойся, Джек, — ласково говорит мать и, схватив его за волосы, толкает лицом под кран.

От холодной воды Джек просыпается.

Он стоит, покачиваясь, у кухонной раковины, набирает в сложенные лодочкой руки чистую, свежую, ледяную воду и плещет себе в лицо. С каждой пригоршней ночной кошмар смывается и уходит прочь. Во сне ужас кажется реальным, как сама жизнь, — даже, пожалуй, в чем-то реальнее, убедительнее жизни. Стоит проснуться — и кошмары тают, как снежинки на руке. Джек наклоняется, пьет прямо из крана; и к тому моменту, как выпрямляется и утирает губы, сердце уже не колотится, и ничто больше его не беспокоит. Просто хочется спать. Он знает, что опять ходил во сне, потому что не помнит, как оказался на кухне, — но образы из сна путаются, мутнеют, меркнут, и скоро не остается ничего, кроме нагой, розовой, распаренной Бет в горячей ванне. Часы в микроволновке показывают 1:03.

Джек наливает воды — ему все еще хочется пить, и горло какое-то пыльное (может, он во сне опять ходил на двор и ел землю?) — и в этот миг его внимание привлекают приглушенные мужские голоса в столовой. Отец и Коннор. Они, вероятно, не слышали, как он тут бродил. Джек пересекает темную кухню, останавливается у распахнутой двери, которую удерживает на месте древний железный ограничитель. Хочет их окликнуть, уже раскрывает рот, — но тут же закрывает и молча смотрит на них из тьмы.

На коленях у Хэнка раскрытый лэптоп, и на мониторе снимок федерального здания в Оклахома-Сити после того, как бомба Тимоти Маквея снесла ему фасад. Джек не раз слышал, как отец говорил: Оклахома-Сити — всего лишь первый ход в долгой игре. А когда Джек спрашивает, что за игра и кто в нее играет, отец только похлопывает его по голове, ласково улыбается и молчит.

Хэнк положил руку племяннику на плечо. Коннор — он сидит к двери на кухню спиной — склонился над столом. Оба рассматривают какие-то карты. Одна — распечатка городского района. Другая — нарисованная от руки схема здания.

— …легче всего через гараж. Парковка на уровне А-1, оставляешь ключи в машине — и вперед.

— Офис ATF, значит, на верхнем этаже?

— И в этом же здании, на четвертом, налоговая инспекция, — говорит Хэнк, ласковыми круговыми движениями поглаживая Коннора по спине. — Приятный бонус, вроде как вишенка на торте.

Коннор задумывается — и вдруг вскидывает голову и громко хохочет. Джек видит его в профиль: рот приоткрыт, глаза возбужденно блестят. Джек вдруг осознает нечто, чего прежде не замечал, и, видимо, это было свойственно Коннору и раньше: он глуп.

— Ты только подумай! — продолжает Коннор, радостно хлопнув в ладоши. — Федералы и налоговики по трем соседним штатам разлетятся! Мелкими кусочками!

— Если повезет, до орбиты долетят, — соглашается Хэнк.

Коннор, наклонив голову, снова долго смотрит на карту. Когда заговаривает опять, голос его звучит серьезно, даже мрачно:

— Ты позаботишься о Бет?

— Я уже о ней забочусь.

— Да. Это уж точно! Лучше, чем я, — слова звучат с заметной горечью.

— Ш-ш-ш, Коннор. То, что сделали с тобой там, в пустыне, было преступлением… но не думай, что ты вернулся домой неполноценным. Нет: ты вернулся более мужчиной, чем был. И малютка Бетти об этом знает. Бет знает, на что ты способен. И я тоже. И однажды узнают все.

Коннор выпрямляется.

— Хотел бы я прямо завтра со всем покончить!

— Большой региональный съезд у федералов в октябре. Уже скоро.

— Если мы дотянем до октября. Если она никому не рассказала!

— Не рассказала.

— А ты откуда знаешь?

— Уверен. Бет все из нее вытянула. Блум знала, что случится, если федералы снова явятся по нашу душу. Знала: это все равно что приставить к голове своего сына ствол и спустить курок. Я ее предупреждал. Не раз говорил ей. Так и говорил: если за мной придут, я колебаться не буду — сам уложу мальчишку, но не позволю правительству его у меня отобрать! Нет, Коннор. Она была чокнутой, однако не дурой.

Джек чувствует, что стакан выскальзывает из его руки и вот-вот упадет на кафельный пол, но успевает сжать пальцы.

Очень, очень осторожно он ставит стакан в стальную раковину и бесшумно, словно тень совы на залитом луною поле, бежит в постель.

9

Уснуть он не может. Наконец без десяти пять снова встает и на подгибающихся ногах бредет на улицу.

Небо на востоке уже окрасилось в нежные золотисто-розовые тона. Над дремлющими полями, где едва показались из земли первые зеленые ростки пшеницы, стелется мерцающий туман. Джек идет босиком по мокрой траве к семейному кладбищу: хочет поговорить с Блум о том, что услышал сегодня ночью. Открывает кованые железные ворота, блистающие росой, находит могилу матери, опускается на колени. Перед могильным камнем растут пучками эти странные хризантемы, или «мамочки»: маслянистые зеленые стебли, широкие темные листья. Цветов нет: должно быть, еще рано для цветов.

Обо всем остальном он думать сейчас не может: ни об ATF, ни о том, что случилось с Коннором в Афганистане, где он едва не погиб от дружественного огня. Собственное правительство отправило его на войну и сделало калекой. Что случилось с телом Коннора ниже пояса, в семье никогда не обсуждают, хотя Джек знает: потерянная нога — еще не самое страшное. Он видел Коннора без штанов, видел его пенис — безобразный безголовый обрубок.

«Сам уложу мальчишку, но не позволю правительству его у меня забрать!» Эти слова звучат у Джека в голове снова и снова, и каждый раз — как выстрел в висок. Это и еще: «Бет все из нее вытянула». О том, что́ стоит за этими словами, и думать не хочется.

Дурная, больная злость бурлит в нем; кажется, его вырвет, если сейчас что-нибудь не сломать.