Как стать богом (СИ) - Востриков Михаил

По мелочам: гуманитарии, искусствоведы там, журналисты, один писатель… И ни одного политического деятеля. И — главное — ни одного учителя. Ни единого! Ведь Маришка — не учитель, Маришка — детсадовская воспитательница и вообще Мать. А больше девочек в наборе никогда и не было.

Сцена 16. Григорий Петелин

СЮЖЕТ 16/1

Декабрь.

Григорий Петелин по прозвищу «Ядозуб», ученик-изгой.

Когда Вадим замолкает, Гриша-Ядозуб некоторое время ещё продолжает стоять у окна, глядя во двор. Во дворе ничего интересного нет. Хищные костлявые мужики в бандитских вязаных шапочках разгружают фургон с какими-то огромными кубическими коробками. На Вадима смотреть было бы гораздо интереснее: греющее душу зрелище полностью уничтоженного человечишки. Унылого и коленопреклоненного. Раздавленного.

Однако, ничего этого нет и эстетически правильно сейчас стоять вот так: спиной, не глядя и как бы даже не видя. В этом «драматургия». И он спрашивает (все еще не оборачиваясь):

— Ну, и что ты от меня хочешь?

— Не знаю, — говорит Вадим, — Я ко всем нашим обращаюсь, давайте вместе, хватит гнить по одиночке, мы можем… я же смог.

— А все-таки? Чем я тебе могу помочь? Ты же не слабый, больной человек…

— Да, ладно тебе, Гришка. Все всё давно про тебя знают…

— Что именно они знают⁈ Что, собственно, они могут знать⁈

— Ну, не знают. Но, догадываются. Ты умеешь по желанию мгновенно накачивать себя ненавистью. Научи. Мне надо!

— По-моему, мы никогда с тобой не были такими уж друзьями, — говорит Ядозуб, — Или я ошибаюсь?

— Откуда мне знать? Я к тебе хорошо отношусь. Это ты со мной ссоришься, неизвестно почему.

СЮЖЕТ 16/2

Ядозуб поворачивается, наконец, и смотрит на Вадима нарочито пристально. Он видит его чуть бледное лицо с красными пятнами возбуждения на щеках. Правильный нос. Приоткрытый рот с неуверенной полуулыбкой. Глаза — совершенно как у голодного волка и быстро-быстро мигают. А между прочим, именно этот вот человек придумал ему кличку Ядозуб. Тенгиз предлагал звучное, но очень уж экзотическое — «Олгой-хорхой», однако, «Ядозуб» в конечном счете победил — в честной конкурентной борьбе. И правильно. Кличка простая, но хорошая, точная…

— А где он живет — Аятолла? — осведомляется Ядозуб со всей возможной благожелательностью.

— Не знаю. Пока.

— А Эраст, этот твой, Бонифатьевич?

— Тоже пока не знаю, — говорит Вадим, — Может, уже и не живет после нашей встречи. Их джип упал в пропасть, возможно, погиб.

Ядозуб снова отворачивается к окну.

«Ваша поза меня удовлетворяет». Он, поганец, конечно, даже не помнит ничего. Для него это было тогда всего лишь маленькое привычное удовольствие — процитировать, якобы, к месту, любимого классика и перейти к очередным делам. Любимое это его дурацкое занятие: приспосабливать к случаю разные цитаты. Дурацкие. Ему ведь даже и в голову не приходило тогда, как это было для меня важно: блокадный архив, шестнадцать писем из Ленинграда в Вологду и обратно. Никогда больше ничего подобного мне не попадалось. И не попадется уж теперь, наверное, никогда…

— Ладно, — говорит он, выдержав основательную, увесистую, как булыжник, паузу, — Я тебя понял. Я подумаю.

— Да уж подумай, сделай милость.

— Сделаю. Милость — сделаю.

«Ваша поза меня удовлетворяет». Так, кажется, у классиков? Восхитительно бледная дурацкая улыбочка ему в ответ. Теперь этот любитель цитат имеет то несчастное выражение глаз, какое бывает у собак, когда они справляют большую нужду.

— Не понимаю, правда, что я тут могу сделать. Все эти намеки твои, глупости. Так что ты губу не раскатывай… А этот ваш Интеллигент, он что за птичка такая в виде рыбки?

— Да, ничего особенного. Профессор. Членкор. Честный человек, вполне приличный.

— Я видел его по телику. Породистый конь.

— Да. Безусловно… У него, между прочим, штаб-квартира тут, у тебя же в доме, за углом.

— А-а… То-то я смотрю, там стада «мерседесов» всегда, как на водопое… Слушай, так в чем же дело? Если он такой у тебя вполне приличный — напрягись! Присядь, надуйся и организуй ему соответствующий рейтинг.

Вадим снова улыбается волчьей своей улыбочкой (похожей теперь уж вообще на оскал) и тихо говорит:

— В этом все и дело, я не знаю как… маленькую трубу могу повернуть ненавистью, а большую нет.

— Ладно, — говорит Ядозуб, — У тебя все? Тогда иди с Богом. Привет мамане. Она у тебя пока еще жива, я полагаю?

Он видит гнев, и бешенство, и ярость, и желание ударить (в пах, с ноги!), но ничуть не боится — некого ему здесь бояться. Хотел ненависть — получи! Наоборот, он испытывает острое наслаждение, тем более острое, что точно уже знает: ничего он делать для Вадима не станет, палец о палец не ударит, пусть получает свое сам. Все, что ему причитается по жизни. Jedem das seine.

СЮЖЕТ 16/3

Когда Вадим уходит (со своей бессильной яростью), он садится за стол, включает яркую лампу и придвигает поближе папку с письмами.

…Уважаемый Николай Димитриевич! Шлю сердечный привет и спешу известить Вас, что я нахожусь в центре кратера вулканического извержения. Тут национальная болезнь настолько развивается, что грозит запрудить трупами Северный Кавказ. С уважением…

Открытое письмо в Петроград, датировано 7 февраля 1918 года, с ятями еще и с ерами, но без подписи. Неужели уже понятно ему сделалось, что такие посланьица лучше не подписывать? Вряд ли. Но, судя по тексту, прозорливый человек и не без юмора… Достоин известного уважения, хотя наверняка белая кость, высокомерная сволочь дворянского происхождения… Просрали державу.

…Господину Директору Курсов Десятников земельных улучшений для увечных воинов. Уволенного вовсе от военной службы рядового 8-го Стрелкового полка Сергея Николаевича Чеповского, жительст. раз. Кабаклы 927 вер. Омской жел. дор. Я получил от Вас извещение о начале курсов и проспект, отправленные 21 дек. 917 года, я получил 14 февраля 918 г., мне надо быть в Петрограде 20 фев., что, к сожалению, я за такой срок не мог явиться, но ввиду переживаемого момента в России и труднаго почти не возможного проезда по ж. д. я не выезжал; но покорнейше прошу, если курсы не состоялись, а в будущем будут, то непременно известить меня своевременно, я явлюсь. Сергей Чеповской

Сбоку, на свободном местечке, аккуратная и обстоятельная пометка: «1918 года февр. 16 дня отправл.». Да-а-а. Этот уж точно ничего не понял еще. Уволенный от службы рядовой. Скорее всего, контуженный какой-нибудь, а может быть, и безрук-безногий. И не зажиточный, нет — в панике и отчаянии ищет возможности хоть как-то обустроить жалкое свое будущее и не понимает, козявка, что нет у него будущего, нет и быть уже не может… «в центре, кратера Вулканического извержения».

…15 мая по старому. Дорогая Нюся! Сообщи пожалуйста в добром ли ты здоровье и не сидишь ли по приказу большевиков где-нибудь в подвале Смольного? Зная их манеру начинать с конца т.е. сначала схватить и посадить, а затем уже искать причину почему садить, то мы и опасаемся не случилось ли и с тобой такой штуки…

Без всякого сомнения — жирная, дебелая корова. Мещанка. Дура. Ни единой собственной мысли в голове. Если выжила, двадцать лет спустя с такой же идиотской самоуверенностью повторяла за газетами, что «правильно их стреляют… органы не ошибаются, а дыма без огня не бывает…»

…Живем не важно, но еще не умерли от голода, хотя и был один момент, когда мы решили, что нам пришел капут. Живем, собственно, как студенты, всегда случайными деньгами. Вещи продаются очень дешево, ибо наши покупщики почуяли как вороны нашу нужду, а им значит поживу и не дают хоть сносную цену. Как на грех седло не покупается, а это главный козырь в наших руках. Если бы оно продалось то отец немедля поехал бы в Москву хлопотать о пенсии. А то если предоставить естественному ходу вещей то можно будет прождать и еще года или до своей кончины от голода…