Повести и рассказы - Джо Хилл

надежный дом. Настоящая крепость. Еще бы — ее ведь защищает дряхлый фермер, едва способный согнуться из-за ревматизма, и его неграмотная жена с разъеденными раком внутренностями.

— Почему неграмотная? — возразил Макс, тут же почувствовав, что оправдывается, и попробовал снова: — Те, кого ты опасаешься, не выносят дневного света — сам ведь говорил! Пока светло — бояться нечего. Посмотри, еще не стемнело.

На сей раз его голос прозвучал взвешенно и разумно.

Отец кивнул, вроде бы соглашаясь, и тут же спросил:

— Где Рудольф?

— Идет следом.

Старик вытянул шею, сделав вид, что напряженно разглядывает пустую дорогу.

— Ну, то есть будет с минуты на минуту, — поправился Макс. — Немного задержался, помогает миссис Качнер прибраться.

— И где же он прибирается?

— По-моему, у нее рассыпался мешок с мукой. Она пыталась замести сама, но Руди сказал, что хочет подсобить, вот я и пошел вперед, чтобы ты не волновался. Сейчас прибежит.

Отец затих, выпрямившись в кресле с непроницаемым лицом, и Макс уже решил, что разговор окончен, когда старик медленно процедил:

— Значит, ты его оставил?

Макс в отчаянии сообразил, что загнал себя в угол. Все, теперь уж не выкрутишься…

— Да, сэр.

— Стало быть, он будет возвращаться один, в темноте?

— Да, сэр.

— Понятно. Ну что ж, заходи, берись за учебники.

Входная дверь была приоткрыта, и Макс поднялся на крыльцо; мимо отцовского кресла-качалки пробирался съежившись, с опаской поглядывая на хлыст. Впрочем, хлыста он боялся напрасно — отец, вскочив, схватил его за кисть руки и сжал так, что сын скривился от боли.

Старик с шипением втянул в себя воздух. Опыт подсказывал: сейчас начнется…

— Ты ведь имеешь представление о наших врагах? И все-таки считаешь возможным развлекаться с приятелями дотемна?

Ответить не удалось — горло вновь перехватило, и Макс, лишившись смелости, проглотил вертевшиеся на языке слова.

— Я не жду, что Рудольф чему-то научится. Он — американец, а в Штатах считается, что ребенок должен учить родителей. Вижу, как он на меня смотрит, когда я пытаюсь что-то сказать. Сдерживает смех, и только. С ним дело швах, но ты? Если Рудольф не слушается, то делает это намеренно. Пытается меня разозлить. Ты же словно впадаешь в ступор, потому и не подчиняешься. Глаза бы мои на тебя не смотрели! И нечему удивляться. У мистера Барнума есть лошадь, умеющая складывать простые числа. Говорят, это лучший номер в его цирке. Если я вдруг увижу, что ты осознал мои слова, для меня это будет не менее удивительный номер.

Он отпустил руку сына, и Макс неуверенно отступил, потирая ноющую кисть.

— Уйди с глаз долой! Можешь прилечь отдохнуть, наверняка у тебя сейчас гудит в голове — умные мысли тщетно пытаются пробиться наружу.

Отец постучал по виску.

— Да, сэр, — сказал Макс, почувствовав, как тупо и угрюмо прозвучал его ответ.

Интересно… У отца тоже есть акцент, только у старика речь вполне образованного гражданина мира, а в устах Макса тот же самый выговор немедленно выдает в нем недалекого голландского фермера. Сразу видно: этот парень горазд доить коров, однако замрет в страхе и смятении перед открытой книгой… Макс перешагнул порог, не видя, куда идет, и стукнулся головой о свисающую с притолоки гроздь чеснока. Отец насмешливо фыркнул вслед.

Макс сел в кухне. На дальнем конце стола горела лампа, тщетно пытаясь разогнать заполнивший комнату мрак. На столе лежал открытый учебник английской грамматики. Не до учебника… Он не мог найти в себе сил чем-то заняться и неподвижно сидел, высматривая Руди.

Через некоторое время стемнело настолько, что ни дороги, ни брата, наверняка приближающегося к дому, уже не различить. Верхушки сосен темными пиками вонзались в небо, и света на улице было не больше, чем от догорающих в костре угольков. Вскоре погасли и эти слабенькие отблески. Небо обсыпали светящиеся точки звезд. На крыльце тихо поскрипывало отцовское кресло-качалка. Макс схватил себя за волосы, твердя как заклинание: «Руди, вернись!». Когда уже закончится томительное ожидание…

Наверное, так прошел час, а может — минут пятнадцать. Наконец до него донеслось неспешное шарканье ног по известняковой обочине дороги; впрочем, Макс подозревал, что весь путь Руди проделал бегом. Брат заговорил, и Макс убедился: да, бежал. Руди пытался выдерживать свой обычный шутливый тон, однако, запыхавшись, не говорил, а палил очередями:

— Прости, прости… Это миссис Качнер… Кое-что произошло. Просила помочь. Знаю, что поздно…

Кресло остановилось. Скрипнули доски крыльца — отец встал.

— Да, Макс рассказывал. Удалось прибраться?

— Угу. Арлин подсобила. Она пробегала через кухню, как сумасшедшая, и миссис Качнер… э-э… уронила стопку тарелок.

Макс прикрыл глаза, дернув себя за волосы.

— Миссис Качнер не следует переутомляться. Она неважно себя чувствует. Боюсь, ей даже с постели встать непросто.

— Я тоже так решил, — поддакнул Руди, не поднимаясь на крыльцо. Похоже, наконец отдышался. — Еще ведь не совсем темно?

— Разве? Хм… Что ж, в моем возрасте глаза уже не те, бывает, что сумерки примешь за ночь. Мне показалось, что солнце село минут двадцать назад. Сколько сейчас времени? — Отец со щелчком открыл крышку карманных часов и вздохнул. — Черт, ни зги не вижу. Так-так. Значит, ты заботился о миссис Качнер. Восхищен тобой, мальчик.

— Да нет, я ничего такого… — промямлил Руди, шагнув на нижнюю ступеньку.

— На самом деле, тебе больше следует думать о своем благополучии, Рудольф.

Отец говорил тихо и доброжелательно — наверное, именно так он обращался к пациентам, погружающимся в вечную тьму, когда единственным лучом света остается доктор у смертного одра.

— Прости, я правда… — забормотал Руди.

— Что толку в твоих извинениях? Сейчас проверим, действительно ли ты чувствуешь за собой вину!

Хлыст с глухим шлепком врезался в плоть, и девятилетний братишка взвизгнул. Макс стиснул зубы и, прижав руки к ушам, попытался заглушить крики Руди и свист впивающегося в плоть хлыста.

Он не слышал, как отец вошел в кухню, и поднял голову, лишь когда на стол упала его тень. Абрахам, опустив хлыст, стоял в дверях с растрепанными волосами и сбившимся набок воротником. Макс ждал удара, однако отец, не сходя с места, приказал:

— Сходи за братом!

Он вскочил, покачнувшись и опустив глаза, не в силах выдержать отцовский взгляд. Рука старика, сжимающая хлыст, была запятнана кровью, и Макс испуганно, со свистом, вздохнул.

— Все из-за тебя!

Макс промолчал. Впрочем, ответа и не требовалось.

Отец еще немного постоял, затем развернулся и ушел в кабинет, который всегда запирал на ключ. Входить в эту комнату братьям дозволялось лишь с особого разрешения. Абрахам нередко оставался в кабинете на ночь и, задремав, во сне кричал и ругался по-голландски.

* * *

— Не набегался еще? —