Ворожей Горин – Зов крови - Евгений Юрьевич Ильичев

поинтересовалась Верка. — Заперся, пропал хрен знает на сколько, с кем-то по телефону болтаешь… Орешь на кого-то…

— А что я говорил? — прищурившись, спросил я, ни на секунду не сомневаясь, что сестра подслушивала за дверью. Водился за ней такой грешок — и подслушивала она, и подглядывала, бывало, за нами с Настей. Это не я такой вуайерист занятный, это она сама в какой-то из наших ссор выдала правду-матку. Да и бог с ней, сейчас мне это было на руку.

— Не знаю, не разобрала. Про какую-то пациентку часа два с начальством болтал. Только…

— Что только? — я насторожился.

— Только я потом поняла, что телефон свой ты в комнате забыл. Поэтому и стало за тебя страшно. Ты как, братик?

В доказательство своих слов Верка протянула мне мой же мобильник.

— Пока не знаю, Вер. Спасибо. Есть будешь?

Сестра скептически посмотрела на раковину, где в хлорированной воде замачивалась варено-жареная тушка курицы.

— Пожалуй, я роллы закажу. На тебя брать?

Глава 8

Как бы сильно мы с Веркой ни ссорились, какие бы обидные слова в пылу противостояния ни говорили друг другу, а все одно родная кровь брала свое. Мирились мы столь же стремительно, сколь и скатывались до первобытного состояния ненавидящих друг друга обезьян, только спустившихся с дерева и взявших в руки палки. Причем чаще всего мирились мы не через банальные слова и извинения, не через признание вины или ошибок, а по-бабски, то есть через слезы и сопли. Разумеется, чаще ее, Веркины, слезы и сопли, хотя бывало и наоборот. И первого, и второго варианта, как правило, в наших драматических отношениях было с избытком, а посему и катарсис после каждой ссоры достигался мощнейший. Ну не мог я долго злиться на свою младшую сестренку, а она не могла бесконечно издеваться надо мной. В какой-то момент я переходил в режим отеческой заботы, а она в состояние безграничной материнской любви. Что поделать — и отца, и мать у нас отняла судьба, так что выкручивались мы с ней, как могли.

Соглашусь с мнением любого из читателей — здоровыми такие отношения не назвать, но родню, как говорится, не выбирают. Мы друг у друга одни и, несмотря на очевидные сложности в наших отношениях, готовы в кровь расшибиться, но остаться семьей.

Такое положение вещей в нашем с ней маленьком мирке в большей степени устраивало именно Веру. В силу своей юности (ей лишь недавно восемнадцать исполнилось) и особого склада характера отношениями с парнями, а тем паче семьей Вера обзаводиться не спешила. Я на эту тему консультировался заочно с психиатром, и мы оба пришли к выводу, что сестра таким образом сама для себя ставит эмоциональные барьеры: «Если у меня не будет семьи, я ее и не потеряю». В целом вполне логично.

Корни такого подхода к жизни, разумеется, растут из трагической ситуации, которую нам обоим пришлось пережить несколько лет назад. И все бы ничего, да только Веркина кривая логика распространялась и на меня самого. Начиная с моей бывшей невесты Насти Воронковой, сестра всеми правдами и неправдами не позволяла мне заводить сколь бы то ни было серьезные отношения с противоположным полом.

В чем это проявляется, полюбопытствуете вы? Так я вам отвечу — представьте себе отношения с парнем, у которого на руках сестра-инвалидка, вечно впутывающаяся в сомнительные, а порой и в откровенно криминальные ситуации. На моей памяти одних только приводов в полицию у моей сестры было штук семь или восемь. Верка с четырнадцати лет на учете в детской комнате милиции числится. Да я нашего участкового в лицо знаю, за руку с ним здороваюсь, когда на улице встречаемся. Он в нашу квартиру порой как к себе домой ходит. Чуть какая нелепая или странная движуха на районе намечается, а Владислав Сергеевич Борис (это у него реально фамилия такая — Борис) уже у наших дверей, дознание проводит. Не замешана ли моя Верочка, не видела ли чего. Благо с Владиславом мы одногодки и умеем договариваться по-мужски, так сказать. Но будь на его месте какой другой капитан полиции, сидеть бы моей Верке в местах не столь отдаленных, это как пить дать. А, быть может, и мне вместе с нею.

Так вот, Верка с таким-то характером всех моих пассий и распугивает. Не сразу, конечно. Пару месяцев она мне дает на «погулять да пар спустить», как она сама выражается. О мужском здоровье и определенных плотских потребностях она, вероятно, уже лучше меня знает, а потому до поры до времени позволяет мне побыть в обществе других женщин, а после все, шабаш. В ее воспаленном мозгу зреет очередной идиотский план по выкуриванию из нашего с ней жизненного пространства левой самки.

Самое ужасное во всей этой ситуации (и мне придется это признать рано или поздно) — это то, что мне такой расклад стал нравиться. Ну, сами посудите, отношения есть? Есть. Конфетно-букетный период присутствует? А как же. Далее происходит покорение женского сердца, а в самый что ни на есть ответственный момент, когда следует переходить к более серьезным отношениям, моя избранница как бы самоустраняется, не выдержав натиска со стороны моей сестры. Официально я, как водится, такого подхода не одобряю, мы с Веркой ссоримся, а после миримся. От вновь образовавшегося трио остается дуэт, и весь цикл запускается по новому кругу. И волки сыты, как говорится, и овцы целы. То есть я и не под каблуком у другой бабы, и при этом нагулявшийся.

Да-да, знаю, лечиться мне у психиатра нужно. Но пока я не готов ни к крутым переменам в своей жизни в виде серьезных отношений, ни к тому, чтобы сестру оставить на кого-то другого (тут вообще труба, как мне кажется), ни к тому, чтобы завязать узелком, эмм, любое мое общение с противоположным полом. Это дело я люблю, умею, как говорится, и частенько практикую. Благо, и язык у меня подвешенный, и сам из себя я никак не урод. Девушки частенько ко мне липнут сами, мне и делать для этого ничего не нужно. И чаще всего липнут как раз те девушки, которым от меня нужна именно помощь. Ну, вы знаете такие типажи — «брошенки» там всякие, «разведенки» с прицепами и без, «святые мученицы» с пьющими и гулящими мужьями-абьюзерами и так далее по списку. Каюсь, водится за мной такой грешок — страдаю синдромом спасителя, из-за чего