Анастасия Монастырская - Девять хвостов небесного лиса (Ку-Ли)

− Да, он был здесь. В день своей смерти, − Марычев залпом осушил стакан. — Ваша дочь обычно очень долго обедает, так что у нас было время поговорить. Нам никто не мешал.

− Вы знали, что я приду?

− Олег сказал. Получается, я вас ждал. Только все равно оказался не готов. Не думал, что когда-нибудь буду снова сидеть с вами — вот так, в полной тишине — и смотреть глаза в глаза.

− Я задам всего несколько вопросов и сразу уйду. Понимаю, что вам неприятно и больно.

− Ничего вы не понимаете! — выкрикнул он. — И Олег не понимал. Он думал, я вас ненавижу, Кассандра. За все, что тогда случилось.

− А на самом деле?

− Я вам благодарен. Знали бы вы, как я вам благодарен! Если я кого и ненавижу, то только себя. Именно за это чувство. Я у вас в долгу. Спрашивайте.

ШЕСТОЙ

После женитьбе на Алле Олег звонил редко, справедливо полагая, что телефонные звонки будут неприятны всем — его новой семье, ему и мне.

Я пыталась жить без него и без дочери, привыкая к той норе, где зализывала раны от самой себя.

Заглянув ко мне в первый и последний раз, маман ужаснулась:

− Убожество! Купив эту живопырку, Олег хотел тебя унизить.

− А мне нравится!

Маман хлопнула хлипкой дверью.

Квартиру выбирала Алла. Она же и подготовила все бумаги, которые Олег подписал.

Получив документы, позвонила Олегу, хотела поблагодарить за столь щедрый подарок.

Трубку перехватила Алла:

− Он не будет с тобой говорить. Твоя мать нам все нервы вымотала. Ее послушать, так ты ангел — сирый и убогий. Вон как крылышки пообвисли.

− Алла, я просто хочу сказать «спасибо».

− Скажи мне. Ведь это я, в конце концов, настояла, чтобы Олег выделил деньги тебе на квартиру. Нам из-за тебя пришлось свои планы поменять. Медовый месяц в Париже отложили.

− Ну, извините. Но мне тоже где-то надо жить.

− Вот и живи, только нас оставь в покое!

Вот и жила. Эта убогая квартирка мне действительно нравилась. Впервые в жизни свой собственный дом. Тогда у меня многое было впервые в жизни.

Олег позвонил в теплый сентябрьский вечер:

− Я внизу. Надо поговорить. Поднимаюсь.

В прихожей, присвистнул:

− Гроб со всеми удобствами.

− То, чего я достойна, по мнению Аллы.

− Она тебя очень не любит, − Олег снял пиджак без разрешения.

− Главное, чтобы она тебя любила.

− Любит, − он пожал плечами. — Куда она теперь денется? Хотела — получила. Пусть теперь кушает. Кстати, о еде. Кухня в этом гробу есть? Чаю мне дадут?

На кухне сразу стало тесно.

Я поставила чайник.

− Не пьешь? — деловито спросил Олег.

− Не пью.

− Закодировали?

− Просто не хочется.

− А я ведь по делу, Каська. Помощь твоя нужна.

Я промолчала.

Он вдруг завелся:

− Думаешь, вот ведь сволочь! Пока баба в психушке лежала, дочь забрал, из квартиры выписал, поселил в халупе, а теперь пришел: дорогая, мне помощь нужна. Так?

− Избавь меня от лирических отступлений. Рассказывай.

− Другая бы морду исцарапала, а ты сидишь и слушаешь. Странная ты баба, Каська!

− Мне все равно делать нечего. Телевизора нет. Радиоточки и книг тоже. А так хоть время скоротаю.

− Телевизор будет. Завтра. И книги привезу.

− Расслабься, их все равно некуда ставить. Да и читать не хочу. Устала от чужих мыслей. Мне и с тобой их хватало. Давай к делу. Так кому помощь все-таки нужна — тебе или приятелю?

− Приятелю, − Олег отбросил рефлексии. − Помнишь, мы с тобой были на презентации. Ты еще с экспертом там познакомилась.

− С Марычевым.

− Точно. С ним. Он заболел.

− Я не доктор.

− Ясен перец. Но он мне нужен, Каська. Очень нужен. Без него весь мой бизнес — коту под хвост. Он гений. Ты не представляешь. Из ничего деньги делает. Каждый его прогноз на миллион.

− Камень в мой огород?

− Дура, − беззлобно отозвался Олег. — Ты — особенная, а Марычев — финансовый гений. Смотрит на котировки и с точностью до нюанса говорит, что на рынке происходит. Обалдеть! Я без него, как без рук. И тут он говорит, что помрет скоро.

− Я не доктор.

− Заладила! Я же знаю, ты можешь. Стольким людям помогала. Помоги теперь мне. Раз в жизни. Что тебе стоит?!

− А ты мне — телевизор в благодарность.

− Да все, что хочешь!

− Я тебя хочу.

Он побледнел и после мучительной паузы-раздумья затеребил пряжку ремня на джинсах.

Видать, крепко припекло.

− Пошутила я. Ты мне не нужен. Марычева твоего посмотрю. Завтра приводи. Только не сюда. В ресторан. Ужин за твой счет.

Олег улыбнулся облегченно:

− Согласен.

Вечер мы провели в греческом ресторане. Мне всегда нравилась средиземноморская кухня, и я оценила внимание бывшего мужа.

Марычев пришел с женой, опоздав на тридцать минут.

Заказал, не глядя в меню, равнодушно передал кожаную папку супруге. Та долго гнобила официанта массой уточняющих вопросов о калорийности блюд. На диете, значит.

Пока она вяло ковыряла в тарелке, мужчины перешли к обсуждению деловых вопросов. Я же, откинувшись на плетеную спинку, изучала эту совершенно негармоничную пару.

Чем дольше длится брак, тем больше супруги похожи друг на друга. Маша и Сергей, напротив, выглядели антагонистами.

Марычев — поджарый, загорелый, излучал энергию и силу.

Маша — рыхловато-болезненная, квашня с ямочками. Ямочки на щеках не умиляли, а раздражали.

Иногда Марычев бросал на жену торопливо-равнодушный взгляд, словно хотел убедиться, что вот она, еще здесь, рядом с ним. И ему становилось скучно и тошно.

Мы с Олегом были, наверное, интереснее — затеяв невинный флирт. Он, по старой памяти, касался моего бедра, неожиданно перехватывал мою руку с бокалом и отпивал, а затем касался губами запястья.

Марычев, зная анамнез наших отношений, тонко улыбался.

Маша отворачивалась. Мы ей были неприятны.

Марычев, похоже, знал, как именно я проникаю в суть, и старался не смотреть мне в глаза. Но в какой-то момент забылся, рассмеявшись, и потерял контроль.

Я мгновенно воспользовалось, нырнула в чужой мир.

Здесь было, как на празднике. Разноцветные шарики, глиняные свистульки, поп-корн, затейливые карусели, веселая музыка. Немного простовато, но в сочетании с радушием − обезоруживающе. Только вдалеке − черная полоса. Она наступала медленно, алчно, без шанса на спасение. Но чем ближе наступала болезнь, тем бешеней вертелись карусели, тем громче гудели свистульки. Марычев ни секунды не верил в то, что умрет. Намеревался прожить еще долго и весело.

Интересно, Маша знает?

Маша вяло водила тигровой креветкой по тарелке, рисуя узоры из легкого средиземноморского соуса. Почувствовав, что я смотрю, подняла голову. Мелькнул неровно прокрашенный пробор.

Знает о болезни мужа, знает и очень боится. Ей страшно остаться одной, и она готова на все, чтобы этого не произошло.

Некая внутренняя готовность перетянуть на себя болезнь мужа, вытащить его на себе из надвигающейся паники и страха. Ей очень важно быть как все. Иначе… Иначе зачем жить? А у всех должна быть семья и долг перед семьей. Ее так воспитали.

− Десерт? — дыхание Олега было теплым и искушающим, с нотами дорогого табака.

− Обязательно.

…− Мне бы хотелось увидеться снова, − при прощании Марычев галантно поцеловал руку.

Маша равнодушно кивнула мне и направилась к машине.

− Она не светский человек, — извинился Марычев за жену. − Не любит, когда кто-то нарушает ее границы.

− А вы?

− А я люблю.

Олег вызвался меня проводить. Оставил машину у ресторана, и мы пошли по набережной. Желтые листья шуршали под ногами.

− Как в былые времена, − сказал он. — Последний раз я так гулял с тобой… и не вспомнить, когда. Помню только, что поздней осенью. И мне хотелось тебя целовать. Все время. Но домой мы не могли идти: там нам мешали Лялька, телефон и телевизор.

− Блага цивилизации.

− Считаешь Ляльку благом цивилизации? — усмехнулся он.

− Благо цивилизации — телевизор. А Лялька просто благо. Твое и мое.

− Теперь у тебя нет телевизора.

− И ты не можешь меня целовать.

− Почему не могу? − Он остановился и повернулся ко мне. − Не представляешь, как я соскучился… Я не целовал тебя целую вечность и один день.

− Гораздо больше. Ты не целовал меня два года. Два года — намного больше, чем вечность и один день.

− Я не знал, что так будет. Я не знал, что не смогу жить вне тебя и без тебя.

− Я замерзла. Пойдем домой. Хотя бы сегодня — пойдем домой.

…Не угар.

Не лихорадка.

Легкая, пронзительная грусть.

Мы снова незнакомцы — встретились в ресторане, немного выпили, оказались в постели. Утром я сварю кофе, он небрежно чмокнет меня в уголок припухшего зацелованного рта и уйдет. С тем, чтобы никогда не звонить и не возвращаться.