Путь домой - Гавриэль Савит
— Блюма! — послышался голос Фейгуш.
Ее шаги на лестнице уже рядом.
Почти не раздумывая, Блюма сунула ложку в карман юбки и повернулась к матери.
— Пришла Перл Крайндл. Она хочет с тобой поздороваться. Спускайся!
Мамино лицо было усталым и осунувшимся. Блюма посмотрела на нее с жалостью.
*
Старуха умерла, ее похоронили.
Шуламис не так хорошо ее знала, и все же стояла позади толпы у могилы, пока Залман не бросил на гроб последнюю лопату земли.
Хорошая возможность поплакать.
Уже темнело, и Шуламис потащилась домой. Даже недалекий путь дался ей с трудом. Она ожидала, что дома будет холодно, темно и пусто.
Но, добравшись до дома, Шуламис сразу догадалась, кто тут побывал. Она всхлипнула, потом заулыбалась.
Знакомые следы Йегуды-Лейба вели сначала в дом, потом обратно.
И теплый красный шарф пропал.
*
Йегуда-Лейб поправил шарф и закинул котомку на плечи.
Сейчас самое время, не хуже всякого другого.
Тени среди деревьев были похожи на темные просветы между зубами, ветерок перебирал сосновые иголки, словно нашептывая: «Что, боишься, трус?»
Может, и так.
Тупик остался позади, ниже по реке, за холмом. Йегуда-Лейб шел уже полчаса, но до сих пор мог учуять запах дыма от очагов родного местечка.
Еще не поздно повернуть назад.
То ли чтобы потянуть время, то ли чтобы согреться, он остановился и сунул окоченевшие руки в карманы пальто. У него, конечно, были рукавицы, но он страшно не любил их надевать. Йегуда-Лейб не выносил всяческого стеснения.
В глубине кармана обнаружилась какая-то твердая, холодная штуковина. Точнее, две.
Монеты были непривычно толстые и тяжелые; когда он разжал пальцы, чтобы взглянуть на них, то вздрогнул. Они лежали на ладони рядом, и он мог бы поклясться, что прямо на него смотрят живые глаза. По крайней мере, один глаз. Монета справа лежала закрытым глазом вверх, как будто подмигнула, да так и застыла.
Почему-то это встревожило Йегуду-Лейба.
— Нет уж, — пробормотал он, переворачивая монету, — открой глаз.
Подул легкий ветерок, закачались ветки.
Солнце вот-вот сядет, нужно идти, а то он потеряет последние остатки света.
Сунув монеты в карман, Йегуда-Лейб двинулся в путь.
*
В лесу между Тупиком и Жабинском почти не встречались лиственные деревья; густая хвоя задерживала снег и не пропускала лучи заходящего солнца.
Мало-помалу Йегуду-Лейба окутала темнота, и снег заметал его следы.
Все в местечке слыхали истории о нечистой силе, что таится среди деревьев, и сейчас Йегуда-Лейб мучительно старался об этом не думать. Если ему удастся найти дорогу в Жабинск до того, как станет совсем темно, все с ним будет в порядке.
Ночной мрак в лесу — хитрая штука; только решишь, что уже полная темень, как она сделается еще непрогляднее.
Всюду лежал снег, дорога угадывалась скорее как просвет между деревьями.
Неужто он уже сбился с пути? Сердце стучало как барабан. Он должен найти дорогу!
Внезапно Йегуда-Лейб потерял направление. С какой стороны он пришел?
Длинные пальцы тьмы постепенно заползали в душу.
И вдруг зазвенела уздечка. Копыта застучали по снегу.
Лошадь — это люди. Люди — это дорога.
Не раздумывая, Йегуда-Лейб рванул вперед.
И лишь разглядев между деревьями неясные очертания лошади, вспомнил о страшном Авимелехе.
*
— Кто там?
Теплый свет фонаря разорвал темноту.
— Эй!
Йегуда-Лейб замер. В мерцающем свете фонаря он смог разглядеть человека: точно не Авимелех, но, может быть, даже хуже.
— Я знаю, ты там, — крикнул Исер Фрумкин в чащу леса.
Проглотив свою гордость, Йегуда-Лейб вышел на свет.
— A-а, это ты, — пробурчал Исер.
Оказывается, Йегуда-Лейб в темноте принял за лошадь коренастого ослика Фрумкиных. Исер, держа поводья в руке, сидел в старенькой двуколке.
— Что ты тут делаешь? — спросил Йегуда-Лейб.
— Еду в Жабинск. На свадьбу.
— Отец тебя отпустил? — удивился Йегуда-Лейб.
— Я не нуждаюсь в его разрешениях, — фыркнул к Исер.
Йегуда-Лейб покачал головой.
— Зато в осле его ты нуждаешься.
Исер даже поморщился от такой глупости.
— Меньше знает — крепче спит. А ты-то что тут делаешь так поздно?
— За мной гонятся.
— Да кому ты нужен? — рассмеялся Исер.
Йегуда-Лейб пропустил оскорбление мимо ушей.
— Одному там Авимелеху.
У Исера вытянулось лицо.
— Авимелеху?
— Ну да. А ты, что ли, о нем слыхал?
— Нет, — ответил Исер слишком поспешно и слишком громко.
— Точно?
— Я не обязан тебе отвечать, — Исер явно напрягся. — И что ты собираешься делать?
Йегуда-Лейб махнул в сторону леса — а что, мол, еще остается?
Повисло тяжелое молчание.
— Ладно, — сказал наконец Исер, — надеюсь, ты выживешь.
— Я тоже надеюсь, — кивнул Йегуда-Лейб.
— Удачи, — и Исер дернул за поводья.
— Знаешь… если ты и правда хочешь, чтоб я выжил, подвези меня до Жабинска.
Исер закатил глаза.
— Чтобы ты украл мою двуколку, как только я отвернусь?
Что за чушь! Скорее уж стоило бы красть двуколку, если Исер откажется помочь.
— Клянусь, не буду!
Но Исер уже почувствовал свою власть.
— С чего я должен тебе верить? Вчера ты набросился на меня как зверь, — ухмыльнулся он.
— Да, — стискивая зубы, ответил Йегуда-Лейб, — набросился. И очень об этом жалею.
— Ха-ха, жалеет он, — рассмеялся Исер. — Если б я шел пешком, тоже бы жалел?
Нет, конечно.
— Да, конечно.
— Я тебе не верю.
— Исер, прошу тебя, — сказал Йегуда-Лейб в полном отчаянии и неожиданно для себя добавил: — Хочешь, я тебе заплачу?
Исер поднял свой фонарь повыше и пристально посмотрел на Йегуду-Лейба. Тот рылся в карманах.
— Ха! Прибереги свои денежки, они тебе в Жабинске пригодятся. Если, конечно, доберешься.
Йегуда-Лейб не на шутку испугался. Двуколка с осликом была его последней надеждой. Кто знает, что случится, если Исер его не подвезет?
— Исер, пожалуйста! — взмолился Йегуда-Лейб. — Мне правда жаль.
— И ничуть тебе не жаль. Ты меня ненавидишь, — отрезал Исер.
И добавил с издевкой:
— Ладно, еще раз желаю удачи.
Вот же гад! — в очередной раз убедился Йегуда-Лейб.
И вдруг — сперва тихо, потом все громче и громче — прогрохотали копыта.
Кто-то приближался по заснеженной дороге. Кто-то на лошади. Кто-то огромный.
*
Стук копыт изменился, лошадь перешла на рысь, потом на шаг.
Йегуда-Лейб скорчился в кустах. В ушах у него гремело.
Всадник был высоченный, длинные полы его темного тулупа свешивались по обе стороны от седла. Борода у него была густая, черная с проседью, смотрел он хмуро, а в глубине колючих глаз таилась ярость, пряталась, как забытая в шитье иголка.
— Как тебя зовут, парень? — спросил всадник, роясь в переметных сумках.
Голос у него был грубый и отрывистый, словно звуки сто раз рвали на куски и снова кое-как сшивали.
— Ми… се… сер, — пробормотал Исер.
