Жатва душ. Остров мертвых (СИ) - Сугралинов Данияр

— Глянь-ка и на меня, Маруська! Как я, тоже поздоровел?

— Вы, дядя Миша, вообще… молодцом, — серьезно ответила девушка, но глаза ее смеялись. — Прямо богатырь земли русской!

— Не знаю, как насчет «поздоровел», но помолодел ты точно, Сергеич, — добавил я. Кивнув вниз, все-таки не удержался и подколол: — Вон, аж нога не опускается, к хрену примотанная!

— Тьфу ты, блин… — Сергеич сплюнул…

…и вдруг сунул Марии вилы, а сам ринулся навстречу колышущимся кустам. Остановился, замахнувшись «Небесным рассекателем» и закричал:

— Давай сюда, Маруська! Вдвоем завалим вражину!

Я тронул ее за плечо, качнул головой на Сергеича:

— Давай, Маш. За каждое упокоение мы, все те, кто остался с душой, получаем особые способности. Я вот, например, очень быстро регенерирую. Тебе тоже, может, что выдадут.

— У меня зрение так себе, — призналась девушка.

— Ну вот! Станет стопроцентным!

Она судорожно сглотнула, впилась взглядом в кусты перед Сергеичем. Обернулась и посмотрела на меня, как тот котенок, которого вот-вот загрызут зомби, помотала головой.

— Нет, я не могу. Я же даже на бокс ходила… Грушу могу лупить до изнеможения, а живого противника… не могу. Ой! — Маша закрыла лицо руками, выронив вилы.

Возглас был связан с действиями Сергеича, который рубанул вылезшего из кустов жирного «нулевого» мужика. Электрик вырвал «Рассекатель», застрявший в ключице бездушного, вспорол ему брюхо, но до кишок не достал — из разреза вывалился желтый жир, был он не как сало, а скорее как долька грейпфрута — весь гранулами.

— Маруська, давай! — позвал Сергеич. — Твой последний удар! Уступаю!

Сергеич ломанулся к нам, и зомби потрусил за ним, брызжа кровищей и булькая. Мария глянула на них, позеленела и с протяжным вздохом ломанулась прочь, не разбирая дороги и выронив щит.

— Добивай сам! — рявкнул я Сергеичу и бросился за громко и в голос рыдающей девушкой.

Действительно, у котика — лапки. Всю жизнь тебе говорили: «Ты же девочка, будь нежной и беззащитной», — а тут: «На, убей его!» Сам блевал поначалу, а тут — воздушное создание, вегетарианка. Боксерка с тенью, блин!

— Стоять! — заорал я, но куда там!

Сообразив, что Мария не реагирует, я просто напрыгнул на нее сзади и повалил на газон, перехватил руки, прижал к земле, переворачивая на спину.

Девушку трясло, она рыдала и билась в истерике. Кричать на нее — хуже не придумаешь, я знаю этот тип девчонок. Когда они истерят, с ними нужно ласково…

— Машуль, все хорошо, не волнуйся. Все хорошо…

Подействовало: Мария уставилась на меня широко распахнутыми глазами, в которых плескался ужас. Судорожно втянула воздух и заревела, бормоча сквозь слезы:

— Отпусти. Я не побегу. Я не… ы-ы-ы…

Она перевернулась набок, скрутилась калачиком и затряслась.

— Ну вот, — пробормотал подошедший Сергеич. Сел рядом с ней на корточки, потянулся, чтобы похлопать по спине, но опустил руку. — Делов-то… Эх, девчонка!

— Не мог зомби оставить более… целым? — Перед глазами всплыло отвратительно распоротое брюхо бездушного.

— Ну звиняйте, — развел руками Сергеич. — Уж как получилось. Мы академиев по эстетической нарезке зомбяков не кончали!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Маш, поднимайся. — Я осторожно потормошил девушку. — Мы спешим, у нас друг умирает.

Кивнув, она оперлась на протянутую руку, встала и вытерла слезы:

— Я в порядке. Простите. Идемте.

И мы двинулись дальше. Она держала меня под руку, а я рассказывал ей обо всем, что знал о жнецах и Жатве душ, о своем статусе чистильщика и претендентах — в общем, не утаил ничего, кроме «Везения». Почему-то мне казалось, что стоит о нем рассказать, как талант исчезнет. Глупо, конечно, суеверно, но мне так было спокойнее.

Когда я закончил, Мария вздохнула:

— Все это, конечно, звучит абсурдно, Денис, но я тебе почему-то верю. Да и как не верить, когда вокруг такое творится?

Некоторое время она шла молча, погруженная в свои мысли. По всей вероятности, новости ее расстроили, если не сказать напугали. Надежда ведь умирает последней, вот и она надеялась, что это всего лишь заразная инфекция, и можно будет вернуться к обычной жизни. Я же эту надежду убил.

Словно почувствовав настроение девушки, Сергеич пристроился к ней с другой стороны и начал пропагандировать новый взгляд на здоровый образ жизни: кончи гада — и будешь здоров. Рассказал сначала о Максе, а потом перешел на личный пример — как здорово быть претендентом, как спина прошла и как он «выздоровел весь» и «новый клык вырос».

— Гляди какой! — разинув рот, он постучал ногтем по проросшему зубу.

Мария взглянула без интереса, безучастно покивала.

Я снова вручил ей щит, думая, что с этой эльфийской принцессой придется возиться больше, чем с котенком, а психотерапевт из меня так себе. Но нянчиться с ней… чего уж душой кривить, было приятно. Не такая уж и боевая девчонка оказалась, и это даже к лучшему. Наслушался я про «век равноправия и одинаковые возможности». Я, конечно, за все хорошее и против всего плохого, но через физиологию и миллионы лет эволюции так просто не переступишь.

К счастью для Маши, за полпути до маяка зомби, кроме жирного мужика, упокоенного Сергеичем, так и не вылезли: видимо, частью присоединились к той орде, а одиночек упокоила группировка суровых мужиков под предводительством чистильщика пятого уровня… Как его звали? Андрей Волошин вроде.

Тем временем Маша успокоилась, оправившись от двойного шока — от моих новостей и вскрытого Сергеичем брюха бездушного. Девушка перестала вздрагивать, даже начала отшучиваться и пререкаться с Сергеичем, который «хоть академиев и не кончал, но про жизнь тоже кое-что знает!» Слушая их, я невольно улыбался, потому что такие вот разговоры — это то немногое, что еще осталось у нас от нормальной жизни.

Мы как раз проходили мимо прудика, где в прошлый раз плескался крокодил. Ну или что там колыхалось? Сергеич потом долго рассказывал о филиппинской живности…

Я ускорил шаг, поглядывая на раскрывшие бутоны лотосы, как вдруг они зашевелились, и со дна пруда медленно всплыл раздувшийся бездушный. Был он такой огромный, словно его надули, а синевато-бледная кожа упыря пузырилась омерзительными фурункулами. Заметив нас, он издал утробное урчание, подобрался, а потом воспроизвел странный звук — казалось, его мучала едва сдерживаемая тошнота.

«Утопленник» отклонился назад, от его живота к груди прошла волна, горло раздулось… Тварь резко наклонилась вперед, глядя на нас, распахнула огромную пасть — и оттуда сплошным потоком вырвалась струя блевотины. Тварь ушла под воду.

Все это произошло за пять-шесть биений сердца, а мы с Сергеичем были настолько поражены, что замерли истуканами.

Маше пришлось сложнее — струя била прямо в нее. Но подруга наша боевая, надо отдать ей должное, не растерялась. Подскочив на месте, вскинула щит — и плевок пришелся прямо на него. Сила струи была такова, что девушка пошатнулась, едва устояв, но главное — удержала щит. Блевотина стекла вниз.

Я пожелал, и система восстановила мелькнувший профиль твари:

Тошноплюй 5-го уровня

Эволюционирующая активная опустевшая оболочка: 100 %.

Сергеич, взревев боевым слоном, ринулся к пруду, не беря в расчет, что бездушный может быть куда сильнее его самого. Да у этой твари теперь даже человеческого имени нет! Эволюционировала, твою мать!

— Стоять! — завопил я. — Назад, Сергеич!

Мое внимание привлек белый едкий дым. Откуда он здесь? О, черт! Щит в том месте, куда пришелся плевок… или блевок… короче, он плавился и шипел. Тварь блюет желудочным соком? Если так, то сок этот явно концентрированный, потом что кислота проела глубокую борозду, а капающая жидкость теперь пузырилась на плитке.

— Маша, живо брось… — только и успел сказать я, как из пруда снова всплыл тошноплюй.

— Ходу, деру! — запаниковал Сергеич, отступая.