Зомби-Киев - Петр Семилетов

развалины. Здесь, по слухам, в шабашные ночи проводятся изуверские ритуалы, ведь Лысая гора привлекает к себе не только неоязычников, но и черных магов.

Из домика, воздевая руки, показались четверо. Лёха опустил брови куда-то к щекам и выставил челюсть. Кира сделала вид, что впивается Жеке в горло. Боря зловеще прояснил дело:

— Мы некроманты!

— Из закрытой лаборатории, — добавила, отрываясь от горла, Кира, — Вот она за нашими плечами, там на самом деле бункер. Только что мы оживили нескольких мертвецов. Вы слышали о проекте «Лазарь»?

Человек с рупором смотрел то на них, то оборачивался к экскурсантам, затем поднял рупор к губам и засмеялся:

— Изыдите, сотоны!

И повернулся к пришедшим с ним людям, но те почему-то молча стали глядеть поверх него. Нарастал сильный гул.

Глава 10

А Мила и Дима ходили на Лыску с другой стороны, от рельсов, со стороны Днепра, там где пешеходная дорога идет наверх в яру. У низовья, слева от этой дороги было озерцо, слывущее Русалочьим — на деле бывший отстойник Лысогорского форта, а направо, на высоченный и воистину лысый суглинный утёс круто взбегала по траве и среди кустиков тропа. Оттуда, сверху, виднелось всё — промзона перед Днепром, голубовато-зеленые дали и череда последующих за Лысой холмов.

Мила и Дима были капэишниками, студентами последнего курса, а на Лыску повадились сначала вместе с клубом эзотериков, где заправлял такой Пармалюк. Длинный, хипповатый, длинноволосый, на подобных вылазках он скидывал обувь и призывал к тому же остальных.

— Надо чувствовать почву, — говорил он, — Мы все стоим на почве. Но как можно стоять на том, что не чувствуешь, чего не знаешь?

Все кивали, постигая мудрость, и разувались. Потом Ляля Белоножко, рыжеволосая, восторженная, спрашивала, чтобы блеснуть:

— Михаил Григорьевич! А что означают слова Гермеса Трисмегиста, «наверху то же, что и внизу»?

— Я не согласен, — отвечал Пармалюк, — Я вообще не согласен!

Он причудливым образом соединил учения Гурджиева и Кастанеды, а на Лысую гору приводил учеников в поисках мест силы, где они рассаживались кружком и медитировали, принимая самые странные положения.

Дима с Милой познакомились как раз у Пармалюка, а не в институте, и как-то живенько сдружились. Потом у Димы случились тёрки с гуру. Однажды Дима в шутку сказал, вернее процитировал, и даже не Михаилу Григорьевичу, но тот услышал:

— Я Линус Торвальдс и я ваш бог!

Пармалюк с суровым лицом заметил:

— А вот так не надо.

И многословно отчитал Диму, не давая слова вставить. Все глядели на него с осуждением, кроме Милы.

После этого случая Дима и Мила упорно отходили на занятия гуру еще месяц, потому что заранее заплатили, и в протяжении этого времени саркастически посмеивались за его спиной, а тот понимал, но не мог их уловить, и молчал.

Затем они продолжали ходить на Лыску с каким-то особым магнитометром на смартфоне — Дима слыл великим программистом и при помощи этого магнитометра, измеряя уровень магнитного поля определенным образом, рассчитывал найти аномальные зоны. Чем черт не шутит.

Отклонения от нормы были около радиовышек, но и еще в некоторых местах, где трудно было заподозрить что-либо сотворенное человеком, разве что глубоко под землей.

Сейчас Дима с Милой залезли на утёс, что над самой трассой вдоль промзоны, потом спустились, и где-то на тропе Дима посеял телефон. Поэтому он снова вскарабкался на середину склона, телефон нашел, но поскользнулся и поехал по рыжеватой грязи на заднице, а Мила стояла внизу и хлопала в ладоши, а ему стало обидно и продолжая ехать он крикнул:

— Ну и дура!

Потом они помирились и пошли наверх уже в яру, по дороге под большими деревьями. С разных сторон сбегали сюда тропки и приярки, а у обочины росла крапива, лопухи и папоротник. Добрались до оборонительного вала, покрытого землей. Высокий, как два этажа. По нему можно было ходить и тогда очевидными становились звездообразные очертания заброшенной крепости.

В некоторых местах основание вала пробивали потерны — обложенные старинным, желтоватым кирпичом тоннели, с арками у входов. Сверху на каждой арке числился номер потерны, а стены там же были исписаны часовыми, несшими караул в незапамятные времена с девятнадцатого века по двадцатый.

— Умные пишут в газетах, а дураки на стенах, — прочитала Мила.

— А вот смотри, — сказал Дима, — Много отметился какой-то Тищенко. Он всюду указал свой год рождения — 1893, а дежурство нес в 1944-м! Очень упорный товарищ, столько кирпичей исцарапал.

Одна из потерн была не сквозной, а завалена с одного конца. Выбитые, поврежденные кирпичи у темнеющего отверстия свидетельствовали, что тут побывали коллекционеры.

— Давай войдем? — предложила Мила.

— Фонарика нет.

— Мобилками посветим. Кстати, что-то у тебя мессенджер долго не булькает.

— А я звук отключил, чтобы нам не мешали.

— Знаешь, я не отключала, но у меня тоже что-то давно молчит.

Мила достала из джинсов смартфон:

— Связи нет, отметка на нуле.

— Сегодня вообще что-то всё глючит. Сейчас свой посмотрю. Да, у меня тоже. За что мы им платим?

— Так, лезем всё-таки туда, — Мила пальцем показала на тоннель, — Мы там еще не замеряли.

— Думаешь, там призраки часовых?

Светя перед собой фонариками смартфонов, студенты двинулись по пахнущему сырым цементом подземному, обложенному кирпичами ходу. Весь пол был усеян обломками и пылью.

— Ничего примечательного, как везде, — Дима остановился и покрутился туда-сюда.

— А вот в той нише что? — Мила повела смартфоном вправо, — Видишь, где в стене дырка выбита?

И тут позади них резко зашелестело, упали камни, и в полукруглом световом проеме задергалось, не доставая ногами до поверхности, тело.

— Человек повесился! — вытянула руку Мила.

Глава 11

За окнами кабины стройного Боинга 737, раскрашенного как конфетная обёртка, стояло небо синее и темно-зеленые холмы правого берега Днепра, а между ними долина Лыбеди.

— Решение принято бесповоротно и окончательно, — опустив голову, проговорил командир самолета Саенко и посмотрел на остальных — второго пилота Базова, бортпроводницу Алёну, старшего бортпроводника Биреева.

— Опустите уже руки, что вы как в школе? — Саенко улыбнулся.

Минут за десять до голосования все молчали, кроме Саенко, он вёл самые тяжелые в своей жизни радиопереговоры.

— Киев-Радар, мы снова взяли курс 261 градус.

Диспетчер, мрачно:

— Что у вас там, наконец скажете? Вы там с ума сошли? Можете сказать?

— Я уже сказал, пан-пан.

Диспетчер издал неопределенный звук. Саенко закончил:

— Мы тут кое-что обсудим, выйдем на связь через несколько минут.

И обратился к членам экипажа:

— Что скажете?

— А когда дальний привод на Жулянах закрыли? — ни к селу, ни