О времени, о душе и всяческой суете - Джон Браннер

Гераклитовых столпов; накопил море знаний. По правде говоря, вступая в дискуссии со жрецами и адептами в каждом посещенном им месте, он начал подозревать, что число тех, кто учился столько же и познал так же много, весьма невелико.

И сие подозрение придавало ему особой смелости.

Он не особенно ценил каприз цезаря, спасший его от мучительной смерти на арене, поскольку был не так сильно привязан к своей смертной оболочке, как в юности. Куда больше его занимало то, что в престарелом цезаре он распознал редкое среди виденных им правителей качество: упрямое здравомыслие.

Хотя римляне едва не лишили Аподория жизни, он признавал, что римское господство принесло миру кое-какие плоды. Он побывал во многих государствах, где установились мир и процветание, чего не было при их собственных правителях. Но если цезарь был слаб, а наместники его преступны, империя могла приносить – и приносила – страдания.

Миру нужна империя. Империи нужен хороший цезарь. Аподорий принял решение.

Публий Цинн Метелл Август – сам цезарь, последний в ряду порфироносцев на сегодняшний день – зевнул. Если бы он мог лишить граждан права напрямую обращаться к императору, он бы это сделал. Он терпеть не мог разбираться с мелочными распрями, спорами из-за денег, жалобами на судей, которых сам же назначил… К несчастью, избежать этого было нельзя. Те, кто обладал достаточным состоянием, чтобы подкупить различных чиновников, которыми он себя окружил, также были достаточно богаты, чтобы иметь влияние, и по крайней мере в их случае ему приходилось действовать согласно принятым правилам.

Конечно, Марк Плацид думал иначе. Ему нравилось наблюдать за тем, как люди строят коварные планы, и он получал удовольствие от того, что рано или поздно мог их перехитрить. Метелл едва успел сдержаться, чтобы не нахмуриться, когда сенатор собственной персоной вошел в зал для приемов.

«Слишком уж он умный, – подумал император. – Возможно, придется с ним как-то разобраться…»

– Что? – потребовал он ответа. – Насколько я понял, на сегодня с аудиенциями покончено.

– Думаю, – прошептал Марк, – один из тех, кто ожидал в очереди, тебя заинтересует. Взгляни, о цезарь!

Двери снова распахнулись. В зал ступил темнокожий человек, очень худой, старый, в лохмотьях, однако держался он с очевидным достоинством. К груди он прижимал что-то красновато-коричневое – глиняный горшочек, запечатанный воском. Он поклонился в неопределенную сторону; его явно подводило зрение, и слуге пришлось подтолкнуть его к трону.

Метелл хотел было спросить, кто пустил в зал этот вшивый мешок костей, но сдержался. Коли Марк им заинтересовался, на то должна быть причина. Поразмыслив, он сказал:

– Не вижу в этом пугале ничего примечательного!

– Нет? Вспомни, о цезарь, – настаивал Марк. – Подумай, что может быть в горшочке, который он держит в руках. Разве ты не помнишь день игр после твоего триумфа, когда…

– Тот нубиец? Которого помиловал Цинат – да утонет этот пустоголовый дурак в Стиксе! Ну конечно! – Метелл щелкнул пальцами. – Ап… как там бишь? Аподорий!

Нубиец, очевидно, полагаясь скорее на догадки, нежели на зрение (Метелл явственно видел, что его глаза затянуты бельмом), замер лицом к нему.

– Цезарь меня помнит? – с легким удивлением спросил он.

– Воистину мы тебя помним, – мрачно подтвердил Метелл.

Наблюдавший за этим Марк позволил себе хитро улыбнуться.

Звук голоса императора как будто обеспокоил Аподория. Он замялся, поглаживая керамический горшочек, который прижимал к груди костлявыми руками, словно тот давал ему силу, и заговорил:

– Я явился в ответ на манифест цезаря годичной давности, в котором говорилось, что коли кто доставит в Рим средство для укрепления здоровья цезаря, то получит награду. Мне награда не нужна. Ты даровал мне жизнь, и в обмен… – Он судорожно вытянул вперед руку с горшочком, – я дарую тебе вечную жизнь!

Последовало долгое молчание, пронесшееся по залу, словно ледяной ветер.

Его нарушил неуклюжий, булькающий смех Марка. Метелл гневным взглядом велел ему замолчать и подался вперед.

– Почему же ты так задержался, Аподорий? – приторным голосом поинтересовался он.

– Прошу милости цезаря! Достать ингредиенты не всегда было легко, и мне пришлось повсюду искать их.

– Но раз у тебя есть подобное средство, отчего же сам ты стар и болен и почти слеп?

– Ингредиенты стоили дорого, – виновато признал старик. – Денег у меня было мало. Хватило лишь на одну дозу… – Он постучал пальцем по горшочку. – И она предназначена цезарю, а не мне.

Метелл хлопнул рукой по подлокотнику трона.

– Знай же, глупый кудесник: в Риме нет места тебе подобным!

– Но… но таких, как я, больше нет, цезарь. Никто, кроме меня, не смог бы приготовить этот эликсир!

– Если бы пелена не застилала тебе глаза, – проговорил Метелл, вставая, чтобы возвышаться над нубийцем, – ты бы понял, что я не Цинат, пощадивший твою ничтожную жизнь на арене, но Метелл, водворивший тебя туда! А подобных тебе колдунов здесь не ждет теплый прием, потому что один такой явился в Рим и принес эликсир, оказавшийся ядом, от которого Цинат – Август – скончался.

От каждого из трех последний слов Аподорий вздрагивал, словно от удара кнутом. Медленно, очень медленно он опустил драгоценный горшочек и замер, как человек, потерпевший сокрушительное поражение.

– Стража! – рявкнул Метелл. К нубийцу подступили двое мускулистых солдат. – Заберите у него горшок.

Стражник быстрым движением выхватил сосуд.

– Сломайте печать и влейте в горло этому шарлатану его же дрянь!

Услышав приказ, старик задвигался и забормотал нечто, напоминающее мольбу. Широкая ладонь заткнула ему рот.

– Мы заметили, что ты бы охотнее напоил своим эликсиром цезаря, нежели выпил бы его сам, – сухо сказал Метелл. – Вперед, солдат!

Заставив Аподория открыть рот, стражник скорее пролил мимо, нежели влил прозрачную сероватую жидкость между беззубых десен нубийца. Резкий толчок в живот заставил его судорожно глотать – снова и снова, пока горшочек не опустел.

– Отпустите его, – велел Метелл, и Аподорий рухнул на пол без сознания.

– Так я и думал, – пробормотал Марк. – Ах, до чего же хитры эти философы!

Метелл пропустил эти слова мимо ушей. Он был слишком доволен собственной проницательностью, чтобы выслушивать самохвальство дородного сенатора.

– А теперь заберите этот мешок костей и кожи и бросьте в Тибр, – приказал он солдатам. – Больше не желаю слышать о колдунах.

– Так я и думал, – громче повторил Марк.

Метелл резко повернулся к нему.

– О чем это ты? – спросил он.

– Задумайся, о цезарь! Разве может так случиться, чтобы житель любого уголка империи не слышал о твоем восшествии на престол? А даже если и не слышал, разве не узнал бы он об этом по прибытии в Рим? Нет, вне всякого сомнения, этот тип решил притвориться