Вера для пришельца - Эмори Мур
— Корва, — сказала она тихо. — В честь Корвуса.
В комнате повисла тишина. Вера почувствовала, как сжимается её сердце. Корвус. Красный воин, который спас Надю, который верил в неё, который отдал за неё жизнь. Которого она любила — и потеряла.
— Он спас меня, — продолжала Надя, и голос её дрожал, но был твёрдым. — Он показал мне, что я могу быть сильной. Что я достойна любви. Что я — не просто вещь, не просто игрушка в руках Кровавых. Он отдал за меня жизнь. И я хочу, чтобы моя дочь носила его имя. Чтобы она знала: её назвали в честь героя.
Айко прижался губами к её виску.
— Это правильно, — прошептал он. — Это очень правильно.
Вера подошла к ложу, опустилась на колени, взяла крошечную ручку девочки в свою ладонь. Пальчики младенца сжались вокруг её пальца — инстинктивно, доверчиво.
— Привет, Корва, — прошептала она. — Добро пожаловать в этот мир. Ты названа в честь великого воина. Будь достойна его имени.
Корва что-то загулила во сне, будто отвечая, и все рассмеялись — сквозь слёзы, но счастливо.
Вечером, когда два солнца уже сели и храм погрузился в мягкий полумрак, Вера вернулась в свою комнату. Кейрос ждал её — сидел на ложе, читая какой-то древний свиток при свете фиолетового кристалла. Увидев её заплаканное, но счастливое лицо, он отложил свиток и раскрыл объятия.
— Девочка, — сказала Вера, прижимаясь к нему. — Корва. В честь Корвуса. Того, кто спас Надю.
— Это хорошее имя, — прошептал он, гладя её по волосам. — Сильное. Она будет сильной. Как её мать. Как ты.
Вера подняла на него глаза.
— Знаешь, глядя на неё... такую крошечную, такую беззащитную... я вдруг поняла. Жизнь продолжается. Несмотря ни на что. Несмотря на боль, на потери, на страдания. Она продолжается. И это... это самое главное.
— Да, — согласился он. — Это самое главное.
Они сидели в тишине, обнявшись, и смотрели на звёзды за окном. Где-то в храме, в комнате Нади, плакала маленькая Корва — требовала молока, тепла, любви. И её мать, уставшая, но счастливая, давала ей всё это.
Жизнь продолжалась.
Эпилог. Кровь и память
Прошло несколько циклов после рождения Корвы. Жизнь в храме текла размеренно, как широкая река в долине, — спокойно, умиротворённо, но с неизбежным движением вперёд. Вера и Кейрос обустроили свой быт до мелочей: у них появились свои маленькие ритуалы — утренний поцелуй перед тем, как он шёл за фруктами, вечерние прогулки к водопаду, ночные разговоры шёпотом в темноте, когда два солнца уже давно сели, а они всё не могли наговориться. Кейрос, лишённый большей части своей древней силы, стал мягче, человечнее, уязвимее — и от этого Вера любила его только сильнее. Он больше не был недосягаемым божеством из другого мира. Он был просто мужчиной. Её мужчиной. С седыми волосами, с усталыми фиолетовыми глазами, с руками, которые всё ещё помнили, как создавать звёзды, но теперь предпочитали обнимать её.
Спасённые женщины окончательно вросли в жизнь храма и лагеря. Елена стала главной садовницей — её цветы украшали каждый уголок, а лекарственные травы, которые она выращивала, помогали Вексе лечить раненых воинов. Мария сделалась неофициальной хранительницей всех детей поселения — она знала каждого по имени, помнила, кто что любит есть, кто боится темноты, кто просыпается по ночам от кошмаров. И дети отвечали ей любовью — они вились вокруг неё, как мотыльки вокруг света. Светлана стала правой рукой командира красных воинов — её уважали, её слушались, её побаивались, но справедливость и сила сделали её легендой.
Надя восстанавливалась после родов, расцветая в материнстве. Корва росла крепкой, голосистой девочкой с тёмными, почти чёрными глазами — глазами своего отца Айко, — но с упрямым подбородком матери. Лира обожала «маленькую сестрёнку» и проводила с ней каждую свободную минуту, обещая научить её ловить бабочек, как только та подрастёт.
Всё было хорошо. Но оставалась одна тайна. Тайна, которая не давала Вере покоя с того самого момента, как она вернулась из серого мира. Она не знала, в чём именно заключается эта тайна, но чувствовала её — как смутную тень на периферии сознания, как недосказанность, висящую в воздухе между ней и Еленой. Что-то, что Елена хотела сказать, но не решалась. Что-то, что касалось не только её самой, но и кого-то ещё.
Кого — Вера не могла понять.
В тот вечер они собрались в садике — Вера, Люба, Елена, Мария, Светлана и Надя с маленькой Корвой на руках. Два солнца уже коснулись горизонта, заливая долину розовато-золотым светом. Пахло цветами, которыми Елена засадила всё вокруг, и свежестью от ручья. Лира носилась между взрослыми, размахивая букетом светящихся бутонов, и её смех звенел, как колокольчик.
Они пили тёплый травяной напиток, говорили о пустяках — о погоде, о новых цветах, о том, как быстро растёт Корва. Люба, как всегда, сидела чуть в стороне, обхватив колени руками, и смотрела на звёзды, которые начинали проступать на темнеющем небе. Её голубые глаза были задумчивыми, немного печальными — такими, какими Вера помнила их с самого первого дня знакомства.
— О чём думаешь? — спросила Вера, подсаживаясь к ней.
Люба пожала плечами.
— О прошлом. О Земле. О том, что я там оставила.
— Скучаешь?
— Не знаю. — Люба сорвала травинку, покрутила в пальцах. — Иногда мне кажется, что я скучаю не по месту, а по... людям. По тем, кого я никогда не знала.
Вера нахмурилась.
— О чём ты?
Люба долго молчала, прежде чем ответить. Её пальцы мяли травинку, превращая её в зелёную кашицу.
— Моя мама... она умерла, когда я была совсем маленькой. Я её почти не помню. Только обрывки: запах, голос, что-то тёплое. И бабушку я никогда не видела. Мама говорила, что она умерла ещё до моего рождения. Но иногда... — Люба запнулась, подбирая слова, — иногда мне кажется, что я чувствую её. Где-то рядом. Как будто она смотрит на меня. Ждёт чего-то.
У Веры по спине пробежал холодок. Она не знала, почему. Просто что-то в словах Любы отозвалось в ней странным, необъяснимым эхом. Она посмотрела на Елену — та сидела по другую сторону садика, гладила лепестки какого-то цветка и, казалось, не слушала их разговор. Но Вера
