Вера для пришельца - Эмори Мур
— Но она не умерла, — мягко сказала Вера. — Она выросла. Она жива. Где-то там, за пределами этого серого мира, она живёт своей жизнью. И она, возможно, даже не знает, почему её мать была такой холодной. Почему не обнимала её, не целовала, не говорила, что любит. Она, возможно, думает, что ты её не любила.
— Я любила! — вскрикнула Мария, и в её пустых глазах впервые за тысячи лет вспыхнула жизнь. — Я любила её! Больше всего на свете! Просто... просто я боялась. Боялась, что если я позволю себе любить её в полную силу, то, когда я её потеряю — а я была уверена, что потеряю, потому что все, кого я люблю, умирают, — я не переживу этого. Я боялась, что сломаюсь окончательно.
— Но ты уже сломалась, — тихо сказала Вера. — Ты сломалась в тот момент, когда решила, что лучше не любить вообще, чем любить и потерять. И этот страх — он запер тебя здесь, в этой серой пустоте. На тысячи лет.
Мария смотрела на неё, и по её щекам текли слёзы — первые за тысячи лет. Они были не прозрачными, а серыми, как всё вокруг, но они были настоящими.
— Что мне делать? — прошептала она. — Я не знаю, как выбраться. Я не знаю, как снова научиться любить. Я забыла.
— Ты не забыла, — Вера взяла её ледяные руки в свои. — Любовь не исчезает. Она просто... засыпает. Прячется глубоко внутри, под слоями боли и страха. Но она всё ещё там. Вспомни.
— Я не могу.
— Можешь. Закрой глаза. Вспомни Анечку. Не её смерть. Её жизнь. Вспомни, как она пахла. Как она улыбалась тебе беззубым ртом. Как сжимала твой палец крошечной ладошкой.
Мария закрыла глаза. Лицо её исказилось от боли, но она не открывала их.
— Она... она пахла молоком и чем-то сладким, — прошептала она. — У неё были такие крошечные пальчики... и ямочки на щёчках... и когда она смеялась, у неё морщился носик...
— Хорошо, — мягко сказала Вера. — А теперь вспомни свою вторую дочь. Ту, которая выжила. Ту, которая выросла.
Мария всхлипнула.
— Она... она была другой. Не такой, как Анечка. Более серьёзной. Она редко улыбалась. Я думала, это потому, что я плохая мать. Что я не могу дать ей то, что давала Анечке.
— Ты давала ей то, что могла, — сказала Вера. — Ты кормила её, одевала, защищала. Ты была рядом — физически. А теперь... теперь попробуй сказать ей то, что не смогла сказать тогда. Не в письме, которое она никогда не прочтёт. Здесь и сейчас. Вслух.
Мария молчала долго. Так долго, что Вера начала бояться, что она не сможет. Что её страх сильнее её любви.
А потом она заговорила. Тихо, почти беззвучно, одними губами. Но с каждым словом голос её становился всё громче, всё увереннее.
— Прости меня, — прошептала она. — Прости, что я была холодной. Прости, что не обнимала тебя, когда ты плакала. Прости, что не целовала тебя перед сном. Прости, что не говорила, что люблю тебя. Я любила. Я всегда любила. Просто... просто я так боялась тебя потерять, что запретила себе чувствовать. Я думала, что если я не буду чувствовать, то мне не будет больно. Но мне было больно. Каждый день. Каждую ночь. Каждое мгновение, когда я смотрела на тебя и не могла заставить себя протянуть руку и просто... обнять.
Она всхлипнула, сжала руки Веры так сильно, что той стало почти больно.
— Я люблю тебя, — сказала Мария громко, отчётливо, чеканя каждое слово. — Слышишь? Я люблю тебя! Ты — моя дочь. Моя кровь. Моя жизнь. И я жалею о каждом дне, который провела в страхе, вместо того чтобы просто быть с тобой. Прости меня. Прости, если сможешь.
Серая пустота вокруг них задрожала. По ней пошли трещины — тонкие, светящиеся, как паутина. Где-то в самой глубине серого мира что-то отозвалось — тихим, почти неслышным эхом, похожим на детский смех.
Мария открыла глаза и посмотрела на Веру. В её взгляде больше не было пустоты. В нём была боль — но также и надежда. И что-то ещё. Что-то, похожее на освобождение.
— Спасибо, — выдохнула она. — Ты помогла мне вспомнить.
— Это ещё не конец, — ответила Вера, сжимая её руки в ответ. — Я вернусь за тобой. Обещаю.
— Я знаю. — Мария улыбнулась — слабо, едва заметно, но это была улыбка. — Иди.
Видение начало таять. Серая мгла сгущалась, затягивая Веру. Тьма сомкнулась вокруг неё, унося к последнему испытанию. К самой опасной боли. К ярости Светланы.
Глава 34. Зеркало ярости
Переход был мгновенным и жестоким.
Никакой мягкой дымки, никакого постепенного проявления образов. Веру словно швырнули в ледяную воду — она задохнулась, закашлялась, и когда открыла глаза, то обнаружила себя стоящей посреди абсолютной тьмы. Не серой — чёрной. Густой, вязкой, осязаемой. Она давила на плечи, на грудь, на голову. Каждый вдох давался с трудом, будто воздух здесь был пропитан свинцом.
А потом тьма взорвалась криком.
Это был не просто крик. Это был вопль такой силы, такой чистой, незамутнённой ярости, что Вера физически почувствовала, как он врезается в неё, отбрасывает назад, прижимает к невидимой стене. Она зажала уши руками, но крик проникал сквозь пальцы, сквозь кожу, сквозь кости — прямо в мозг, в самую душу.
— НЕНАВИЖУ! НЕНАВИЖУ! НЕНАВИЖУ!
Голос был женским. Сорванным, хриплым, обезумевшим. Он повторял это слово снова и снова, как заклинание, как проклятие, как единственную молитву, которая у неё осталась.
Тьма начала расступаться — медленно, неохотно, будто не хотела показывать то, что скрывала. Вера увидела комнату. Маленькую, тёмную, с низким потолком и единственным окном, забранным ржавой решёткой. Стены были голыми, каменными, покрытыми потёками сырости и чем-то ещё — тёмным, бурым, похожим на засохшую кровь. Пол был земляным, утрамбованным, холодным. В углу лежал ворох грязного тряпья, служивший, видимо, постелью. Рядом стояло помятое жестяное ведро. Больше в комнате ничего не было.
А в центре, на коленях, стояла женщина.
Светлана.
Вера с трудом узнала её. Та рыжая, с веснушками, которая в сером мире смотрела
