Вера для пришельца - Эмори Мур

Прости за то, что меня не было рядом, когда я была тебе нужна. Прости за то, что я была слепа. Прости за то, что я не смогла быть тебе настоящей матерью. Ты — лучшее, что случилось в моей жизни. Единственное, что имело настоящую ценность. И я хочу, чтобы ты знала это. Где бы ты ни была. Кем бы ты ни стала. Жива ты или уже давно... — она запнулась, сглотнула ком в горле. — Я люблю тебя. И я всегда буду любить тебя. Даже после смерти. Даже здесь, в этой серой пустоте.

Елена замолчала. Тишина повисла в воздухе — густая, звенящая. А потом...

Серая пустота задрожала ещё сильнее. По ней пошли трещины — тонкие, светящиеся, как молнии. Где-то в самой глубине, в сердце серого мира, что-то начало меняться. Как будто её слова — её наконец-то произнесённые вслух слова — достигли цели. Как будто где-то там, за гранью миров, их кто-то услышал.

Елена открыла глаза и посмотрела на Веру. В её взгляде больше не было пустоты. В нём был покой. Тот самый покой, которого она не знала при жизни и не могла найти после смерти.

— Спасибо, — сказала она. Голос её был тихим, но твёрдым. — Ты помогла мне вспомнить, что на самом деле важно. Ты помогла мне сказать то, что я должна была сказать давным-давно. Я чувствую... я чувствую, что часть моей боли ушла. Что я наконец-то сделала шаг — крошечный, маленький шаг — к освобождению.

— Это ещё не конец, — ответила Вера, сжимая её руки. — Я пройду через всё. Я вытащу тебя отсюда. Я обещаю.

— Я знаю. — Елена улыбнулась — впервые по-настоящему, светло и печально одновременно. Улыбка осветила её измождённое лицо, и на мгновение Вера увидела в ней ту молодую, прекрасную балерину, которой она когда-то была. — Я знаю, что ты справишься. Потому что в тебе есть то, чего не было во мне. Ты умеешь любить. Несмотря ни на что. Даже когда больно. Даже когда страшно. Даже когда кажется, что всё потеряно. Ты умеешь любить.

Она помолчала, а потом добавила — тихо, почти шёпотом, глядя Вере прямо в глаза:

— Когда ты встретишь ту, кого я любила... мою внучку... скажи ей. Скажи, что я всегда была с ней. Даже когда меня не было рядом. Скажи, что я любила её. Скажи, что я жалею о каждом мгновении, которое не провела с ней. Обещаешь?

— Обещаю, — выдохнула Вера. — Я найду её и передам твои слова. Клянусь.

Елена улыбнулась — впервые по-настоящему, светло и печально одновременно. Улыбка осветила её измождённое лицо, и на мгновение Вера увидела в ней ту молодую, прекрасную балерину, которой она когда-то была.

— Тогда иди, — сказала она. — Тебя ждут другие. Мария. Светлана. Они тоже заперты в своей боли. Помоги им, как помогла мне.

— Я вернусь за тобой, — твёрдо сказала Вера.

— Я знаю. Я буду ждать.

Видение начало таять. Серая мгла сгущалась, затягивая Веру, унося её прочь от Елены — к следующему испытанию, к следующей боли, к следующей истории. Но прежде чем всё исчезло, Вера услышала последние слова, произнесённые почти шёпотом, как дуновение ветра:

— Ты узнаешь её. Я знаю, что узнаешь. Она... она похожа на меня. Такая же упрямая. Такая же сильная. И такая же... потерянная. Помоги ей найти себя. Как ты помогла мне.

Серая мгла сомкнулась окончательно, и Вера полетела в пустоту. В голове билась только одна мысль: Елена знала что-то, чего не сказала. Что-то важное. Что-то, что касалось не только её, но и самой Веры. Или кого-то, кого Вера хорошо знала.

Кого?

Она пока не понимала. Но чувствовала — ответ где-то рядом. Ждёт её в конце этого бесконечного серого лабиринта.

Глава 33. Клетка страха

Серая мгла расступилась не сразу. Веру несло сквозь густую, вязкую пустоту, в которой не было ни верха, ни низа, ни направления. Она чувствовала, как холод пробирается под кожу, как давление сжимает грудь, мешая дышать. В ушах стоял звон — тонкий, пронзительный, как пение комара. А потом всё стихло.

Вера открыла глаза.

Она стояла посреди комнаты. Обычной, земной комнаты, от которой пахло деревом, выпечкой и чем-то ещё — сладким, молочным, детским. Этот запах она узнала бы из тысячи. Так пахнут младенцы.

Комната была небольшой, но уютной. Светлые обои в мелкий цветочек, деревянная кроватка с резными бортиками, застеленная мягким розовым одеяльцем. Над кроваткой висел мобиль — бумажные птички, которые медленно кружились от сквозняка из приоткрытого окна. На полу лежал пушистый ковёр, на котором были разбросаны игрушки: тряпичная кукла с вышитым лицом, деревянные кубики с буквами, плюшевый медведь с оторванным ухом. У стены стоял комод, на нём — фотография в простой рамке. Молодая женщина с тёмными, почти чёрными волосами, заплетёнными в тугую косу, держала на руках крошечного младенца, завёрнутого в белое кружевное одеяльце. Женщина смотрела на ребёнка с такой любовью, с таким обожанием, что у Веры защемило сердце.

Мария.

Она сидела в кресле-качалке у окна, и в руках у неё был именно тот младенец с фотографии — крошечная девочка с тёмным пушком на голове и пухлыми щёчками. Мария кормила её грудью, тихо напевая колыбельную без слов. Свет из окна падал на её лицо, делая его сияющим. В этом свете она казалась не просто красивой — она казалась святой. Мадонной с младенцем, сошедшей с полотен старых мастеров.

Вера замерла у двери, боясь пошевелиться. Она не хотела нарушать эту идиллию. Не хотела видеть, что будет дальше. Потому что она уже знала — дальше будет боль.

Мария закончила кормить, подняла малышку вертикально, прижала к плечу и начала легонько похлопывать по спинке. Девочка срыгнула, и Мария улыбнулась — такой тёплой, счастливой улыбкой, что Вера почувствовала, как к горлу подступает ком.

— Умница моя, — прошептала Мария, целуя младенца в макушку. — Мамина радость. Мамино счастье.

Она встала, подошла к кроватке и осторожно, почти благоговейно, уложила девочку на розовое одеяльце. Поправила кружевной воротничок, подоткнула одеяльце со всех сторон, поцеловала крошечные пальчики. Малышка завозилась, что-то загулила во сне, и Мария замерла, прижав палец к губам, будто боялась разбудить её даже дыханием.

Вера смотрела на эту сцену и чувствовала, как внутри нарастает тревога. Слишком тихо. Слишком мирно. Слишком идеально. Она знала, что в историях