Экспедиция в преисподнюю (СИ) - Серебрянская Виктория

Чем больше я говорила, тем тише звучал мой голос. Мне казалось, что на меня смотрят как на умалишенную. Это ж нужно было еще такое придумать! Ленты… Дым… Я понимала, как это выглядит со стороны. И тем удивительнее было услышать задумчивое:

— Интересно… А первый случай был с чем?

Для меня это оказалось настолько неожиданным, что я растерялась, глупо хлопая ресницами на задавшего вопрос адмирала. Действительно, как дурочка. Хорошо хоть Райден быстро сориентировался:

— Это, наверное, было со мной, — вспомнил он после секундной заминки. — А я тогда еще голову ломал, откуда Софи узнала, что я повредил руку…

— Софи?.. — адмирал посмотрел на все еще сидящего на полу командора, потом перевел взгляд на меня.

Я кивнула, подтверждая догадку. И почти не удивилась, услышав решительное в ответ:

— Это нужно проверить! Если это так, то твой навык очень пригодится моему отделу.

У адмирала, как я уже успела заметить, слово не расходилось с делом. Вынеся вердикт, он снова выудил гарнитуру и сунул ее в ухо. А потом набрал чей-то номер.

— Вилрем, — строго обратился пожилой килл к кому-то, дождавшись, пока собеседник откроет канал, — мне нужно, чтобы через… — он метнул взгляд куда-то на пульт. — Чтобы через три с половиной часа в отделении для чартерных рейсов Арганадала меня ожидали не менее пяти служащих, имеющих в наличии какие-то проблемы: со здоровьем или в жизни вообще. Звонить и сообщать, у кого какие проблемы не нужно. Это тест для девушки, которая летит со мной. Но ты должен быть в курсе. И ожидать меня вместе с кандидатами. Все понятно? — Вероятно, адмиралу что-то ответили. И тогда он буркнул: — Тогда до связи!

Отключившись, Старфф снова вынул из уха наушник и спрятал его, сверля меня внимательным взглядом. Настолько тяжелым и пристальным, что по телу пробежал невольный озноб. Получится ли у меня? А если получиться, то что это будет значить для меня?

Глава 13

Оставшиеся три с половиной часа пути в когге царила относительная тишина. Я пересела за спину Райдену, поближе к Альдане. И мы с ней погрузились в чтение дневника погибшей на станции незнакомки, которой пришлось взвалить на себя не только ответственность за принятые другими решения, но и открыто посмотреть в глаза своим страхам, принять то, во что она превратилась, сделать выбор — кто она в конце концов. Чем больше я читала, тем больше убеждалась, что я бы так не смогла. Я бы не осилила и половины того, через что пришлось пройти несчастной. Сломалась бы, как вот та арлинта после «ночи любви».

«…День за днем наблюдая, как меняется мое тело, превращаясь в один сплошной живот, я много думала. Анализировала происходящее и уже случившееся. Пока получалось держать в руке перо, записывала свои мысли. И просто не могла не заметить, как меняется отношение выживших «мужчин» ко мне. В кавычках потому, что они давно уже больше были похожи на каких-то бледных головастиков, переставших обременять себя одеждой и условностями. Впрочем, их тела усыхали на глазах, кожа теряла волосяной покров и стыдиться очень скоро стало нечего. Да и равными себе я их перестала воспринимать. При встрече со мной они лебезили, словно я была маткой у пчел, а они даже не рабочими пчелами, а трутнями. Когда меня очень сильно раздражало их заискивание, я шипела, отгоняя их от себя. И на удивление они покорно уползали туда, где находились большую часть времени. Не знаю, где они устроили себе логово. Я, наверное, единственная из выживших, по-прежнему цеплялась за мораль, спала в своей каюте на кровати, пыталась одеваться, вести дневник и есть консервированные продукты. Хотя все чаще замечала, что после даже самого сытного обеда все еще сильно хочу есть. И тянуло меня не к продуктам. А к энергии.

В самом начале я еще пыталась проводить хоть какие-то исследования. Пока на станции оставалась хоть какая-то энергия, я рассматривала в микроскоп клеточное строение тел погибших, пыталась провести биохимический анализ их телесных жидкостей. Даже у выживших, в том числе и у себя, брала соскобы, анализы и отрезала кусочки кожи. Мужчинам это не нравилось. Но почему-то они мне не перечили. И вот что я могу про все сообщить, может, мои наблюдения кому-то пригодятся.

Во-первых, и я считаю это самым главным, у мутировавших полностью исчезает кровеносная система. У тех, кто погиб, еще сохранив отличительные расовые особенности, я видела то, что оставалось от сердца, сосудов, селезенки. В основном, нечто непонятное и сильно атрофированное. Например, здоровое сердце разумных весит в пределах трехсот пятидесяти грамм. У каких-то рас больше, у тех же землян более мелкие сердца. Но то, что я нашла в груди еще не до конца утратившего мужской облик коллеги, больше напоминало крупный боб. И весило всего… девяносто семь грамм! Сердце словно усохло, атрофировалось за ненадобностью. Как будто больше ненужно было перекачивать по венам кровь.

На основании этих своих наблюдений могу с уверенностью утверждать, что кровеносной системы в наших обновленных телах не будет. Следовательно, мы вполне сможем существовать в безвоздушном пространстве. Что косвенно подтверждается проведенными мной многочисленными вскрытиями: легкие у погибших были. Но почти спавшиеся. То есть, они не дышали, как раньше кислородом.

А еще чем больше проходило времени, тем чаще я стала замечать, что все, что я съедаю, покидает мое тело в неизмененном виде. То есть, мой желудок перестал переваривать пищу. Словно его функции изменились. Или его у меня вообще не стало. Это было любопытное наблюдение. Но вскрыть себе живот, чтобы посмотреть, что там и как, я по понятным причинам не могла. И тогда я стала наблюдать за своими мужчинами. А когда в очередной раз вспыхнула драка, я, не испытывая даже тени сомнения, попросту добила проигравшего, но оставшегося в живых. Все мужчины к этому времени уже давно утратили индивидуальные признаки, перестали разговаривать, откликаться на имена. Видимо, это облегчило мне задачу, и я не испытывала угрызений совести. А может быть, я точно так же, как и они, давно перестала быть дочерью своей расы.

Так или иначе, но вскрытие я провела. И обнаружила подтверждение своим догадкам: от сердечно-сосудистой, пищеварительной, мочеполовой системы ничего не осталось. Только соединительная ткань. А вот нервная система осталась. Но претерпела некоторые изменения. Она и так не могла похвастаться простотой. Особенно у яоху. Теперь же я видела перед собой странную сеть, опутывавшую собой все сухощавое, поджарое тело так, что если бы мне вздумалось колоть несчастного погибшего иголкой, я бы с каждым уколом попадала в разветвления этой сети…

В тех условиях, что у меня сейчас были, много я добиться уже не смогла. Энергии к этому времени на станции практически не осталось, аппаратуре не на чем было работать. Большинство исследований для меня стали недоступны. Биохимию провести я не могла. Провозившись с телом до тех пор, пока не ощутила усталость, я бросила его как есть, на столе. Все равно на станции уже давно установилась температура, равная окружающей среде. Образцы не могли повредиться или испортиться. Но когда я вернулась после продолжительного отдыха, то от тела не осталось даже воспоминания. То ли «коллеги» проникли в мое логово и сожрали труп, то ли подопытный сумел как-то ожить и вернулся в стаю. Последнее было, конечно, глупостью. Но после увиденного накануне я была готова поверить даже в такое.

Вскорости после этого случая пришло мое время разрешиться от бремени. Но поняла я это далеко не сразу. Просто сначала ощутила сильный позыв облегчиться. На станции давно не работала установка жизнеобеспечения, не было воды, не работали очистители. Но я все равно по привычке торопливо зашла в санузел и присела на унитаз…

Из меня действительно вышла какая-то жидкость. А из нее в разные стороны, будто мошкара, прыснули маленькие головастики, мгновенно ввинчиваясь в стены и исчезая с глаз. Я даже не сразу осознала, что происходит и что это может означать. А когда до меня дошло, то накрыл шок и обида. Если уж я до такого докатилась, то отказываться от потомства не собиралась. Но… А как же радость материнства?