Дэвид Ллевеллин - Захват Челси 426

— Кодекс Колонии, — повторила Вена. — Правила жизни в колонии.

— Правило первое, — сказал Джейк. — Никакой громкой музыки, в которой используются повторяющиеся ритмы или слова непристойной или развратной природы.

— Номер два, — сказала его сестра. — Никакой излишне демонстративной или открытой одежды не носить ни в какое время.

— Номер три. Никакого публичного пьянства.

— Номер четыре. Никаких публичных демонстраций чрезмерной любви, например, поцелуи с открытым ртом.

Джейк хихикнул.

— … или ласканий любого вида.

— Номер пятый, — сказал Джейк. — Никакого непристойного юмора или ругательств.

— И номер шесть, — закончила Вена. — Никакого скопления детей с 4 часов вечера до 8 утра.

Доктор глубокомысленно кивнул.

— Это все? — спросил он. — В общем, в двух словах, если суммировать Кодекс Колонии, это «Да не будешь ты веселиться»?

— Да, — сказала Вена, смеясь. — Более или менее.

Глава вторая

— Привет! — пронзительно крикнула майна[1], приземляясь на свои качели. — Привет!

— Себе «привет» скажи, — проворчал мистер Пембертон, неся четыре банки краски со склада в цех. Он вручил их Уоллесу Фитчу, своему пятнадцатилетнему помощнику, тощий скелет которого прогнулся от внезапного веса. — Вот так. Верхняя полка, рядом с лаком. А потом я хочу, чтобы ты опустошил мышеловки в судомойне. Честное слово… Мыши… Они повсюду. Вот мы здесь, за миллиард миль от Земли, и у нас все еще мыши!

Уоллес послушно кивнул, забираясь на стремянку; его руки, нагруженные жестяными банками с краской, дрожат.

— И не урони их, — сказал мистер Пембертон, тихо посмеиваясь сам себе.

Как только Уоллес поставил каждую банку на полку, лестница зашаталась и задребезжала под ним; он сошел вниз и поспешил обратно в склад со склоненной головой, оставляя своего шефа одного в цехе.

Мистер Пембертон был высоким, дородным человеком, его редеющие волосы были напомажены на куполе его лысой головы. Почти неизменно он был в своей рубашке, галстуке и белом переднике, и в кармане его передника всегда были три ручки: одна черная, другая — синяя, третья — красная.

У него была старейшая скобяная лавка на «Челси 426». Он и миссис Пембертон переехали всего спустя несколько месяцев после того, как колония впервые открылась для публики.

Сказать по правде, Земля им надоела. Незадолго перед их отъездом у миссис Пембертон было, как она говорила, «немного хлопот» с шайкой подростков, и ее кошелек украли. Вскоре после этого их магазин был разрушен, его окна разбиты. Город, в котором они жили, казался гораздо шумнее и более агрессивным, чем он был, когда они молодоженами переехали сюда в первый раз.

Мир изменился, и никто ни у кого не спросил, хотят ли они этого.

Жизнь на «Челси 426» едва ли могла бы быть другой. Люди здоровались друг с другом на улице, все оставляли двери незапертыми, и дети знали, что надо говорить только тогда, когда говорят с тобой. Это был простой стиль жизни, сравнимый с суетой Земли, но им нравился этот стиль.

Мистер Пембертон возвращался в склад, складывая в стопку коробки гвоздей, когда услышал, что забренчал колокольчик и майна захлопала крыльями. Он вернулся обратно в магазин и увидел детей Карстейрса из «Гранд Отеля» и высокого худого незнакомца в темно-синем костюме. Мистер Пембертон поприветствовал Джейка и Вену ободряющим «доброе утро», но его выражение лица скисло, когда его глаза встретились с глазами незнакомца.

— Доброе утро, — сказал он, произнося это почти как вопрос.

— Доброе! — ответил незнакомец с жизнерадостной улыбкой.

— Могу чем-нибудь помочь?

— О, нет, — сказал незнакомец, подходя к прилавку и протягивая руку. — Я Доктор. Я просто следую на экскурс.

Со строгим кивком мистер Пембертон пожал Доктору руку, а затем повернулся к Джейку и Вене.

— Нам нужна полировка для мебели, — сказал Джейк.

Мистер Пембертон кивнул, но не сводил глаз с этого незнакомца, назвавшего себя Доктором, даже когда прошел цех, направляясь к полкам с полировкой.

Доктор тем временем подошел к клетке с майной и всмотрелся сквозь решетку.

— Эй, там, привет! — сказал он.

— Эй, там, привет! — сказала майна.

— Сколько вам нужно? — спросил мистер Пембертон, забираясь на маленькую стремянку, пока не оказался на высоте банок с полировкой.

— Четыре, — ответил Джейк.

Мистер Пембертон снял четыре банки и принес их на прилавок.

— Это будет стоить двенадцать кредитов, — сказал он. — Цены поднялись, простите.

— Но у нас только десятка, — сказал Джейк, — и папа сказал, что мы должны принести четыре банки. Можно мы заплатим вам два кредита завтра?

Мистер Пембертон улыбнулся.

— Это было бы приемлемо, — сказал он.

— Это было бы приемлемо! — крикнула майна.

Доктор нахмурил брови на птицу и посмотрел на мистера Пембертона.

— О, не обращайте на него внимания, — сказал мистер Пембертон. — Он никогда не замолкает.

— Я представляю, — ответил Доктор. — Мало веселого, сидеть в маленькой клетке.

— Ну, я не слышал каких-либо жалоб, — сказал мистер Пембертон. — Простите… Я не расслышал как следует ваше имя. Доктор…?

— О, просто Доктор, — сказал Доктор, обезоруживающе улыбаясь. — Я здесь ради Цветочного Шоу. С нетерпением его жду, на самом деле. Не могу дождаться.

Мистер Пембертон кивнул, все еще с осторожностью наблюдая за Доктором. Как только он дал Джейку банки в коричневом бумажном пакете, Уоллес вышел из склада и застыл на месте.

— О… эм… привет, Вена, — сказал он, его голос на полуслове изменил тон, а щеки стали светло-розовыми.

— Эм… привет, Уоллес, — сказала Вена, уставившись на свои туфли.

— О, привет, Вена, — сказал Джейк передразнивающим писклявым голосом, хихикая.

Мистер Пембертон обернулся к Уоллесу с предостерегающим свирепым взглядом.

— Я надеюсь, ты вычистил мышеловки! — рявкнул он, и Уоллес робко кивнул, убегая обратно в склад. Мистер Пембертон согнул верхушку пакета, прежде чем вручить его Джейку, и Джейк, в свою очередь, дал ему деньги.

Ребята весело помахали на прощание мистеру Пембертону, когда вышли из магазина, но Доктор задержался в открытых дверях и перевел взгляд с мистера Пембертона на майну и обратно. Он задумчиво кивнул, не говоря ни одного слова, повернулся и закрыл дверь. С еще бренчащим колокольчиком над дверным проемом, майна пронзительно крикнула: «Пока!»

Мистер Пембертон выждал секунду перед тем, как шагнуть из-за угла и пройти к окну. Он проследил за ними тремя стальным взглядом и прошипел голосом едва более громким, чем шепот: «Доктор…»

Они были на полпути к Садам Мирамонт, когда Джейк начал петь:

— Уоллес и Вена на дереве Ц.Е.Л.У.Ю.Т.С.Я…

— Замолчи! — сказала Вена.

Доктор засмеялся и затем бросил на Джейка строгий взгляд, который молодой мальчик принял за сигнал к тому, чтобы перестать петь.

Они были на другой стороне Садов Мирамонт, рядом с входом на улицу Танбридж, когда один из больших телевизионных экранов, подвешенных над площадью, вспыхнул с фанфарами, и появились слова, написанные жирными буквами: «ПОВЕСТКА ДНЯ СМОЛЛСА». Доктор и дети остановились и взглянули на экран, где сейчас буквы исчезли, чтобы открыть приземистого мужчину с короткой шеей и грубоватым выражением бульдога.

— Подождите минуту, — сказал Доктор, щурясь на экран. — Я его где-то раньше видел…

— Приезжие, — сказал человек на экране с явным отвращением. — Куда бы вы ни посмотрели, везде приезжие. Знаете, что я хочу сказать? Они приветствуются в гостях, но мы не хотим, чтобы они остались, и до сих пор мы чаще и чаще слышим о гостях, подающих на разрешение остаться здесь, на «Челси 426», после Цветочного Шоу. Этого ли они действительно хотят?

— Это Райли Смоллс, — сказал Джейк. — Он все время по телевизору.

— Конечно, нет! — продолжал Смоллс, наклоняясь немного ближе к камере; его лицо теперь приобрело хмурый вид. — Но участвуем ли мы в обсуждении? Правильно… ни одна душа! Наш мэр слишком занят тем, что рисуется перед всеми нашими гостями, чтобы позаботится о том, что думает простой человек на улице, разве нет? Что ж, я говорю — довольно. Неужели мы действительно хотим, чтобы наш стиль жизни изменился до неузнаваемости?

— Но это невозможно, — сказал Доктор. — Он был по телевизору года тому назад. Буквально года назад…

Это было правдой. В тех редких случаях, когда Доктор смотрел телевидение двадцать первого века, он встречал этого же самого человека, с тем же хмурым видом и с тем же недовольным тоном голоса. Он был журналистом в самом общем смысле этого слова и, тем не менее, ведущим своего собственного шоу.