Вера для пришельца - Эмори Мур

— Что случилось? — спросила Надя, с трудом опускаясь рядом на ложе. Её огромный живот мешал двигаться, но сейчас она словно забыла про это.

— Ничего.

— Вера, ты вся дрожишь. И выглядишь так, будто... будто ты увидела смерть.

— Я увидела правду, — прошептала Вера.

— Какую правду?

Вера повернула голову, посмотрела на подругу. Надя была огромной — живот выпирал, лицо округлилось, но глаза были такими же ясными, как всегда. В них была любовь. Забота. Беспокойство.

— Ты не поверишь, — сказала Вера.

— Рассказывай.

Вера хотела рассказать. Хотела выплеснуть всё — про портал, про женщин, про то, что Кейрос — чудовище, про то, что он убил свой народ, про то, что он обманывал её всё это время. Но слова застряли в горле. Она не могла говорить. Не могла думать. Не могла чувствовать.

— Не могу, — выдохнула она. — Прости. Не могу.

Надя посмотрела на неё долгим взглядом, потом взяла за руку. Её пальцы были тёплыми, живыми, настоящими.

— Когда сможешь — я здесь, — сказала она. — А пока... поешь. Хотя бы немного.

— Не хочу.

— Надо.

Надя встала, вышла и через несколько минут вернулась с тарелкой фруктов. Она поставила её на столик рядом с ложем, а затем села рядом.

— Ешь, — приказала она. — Я не уйду, пока не съешь.

Вера посмотрела на фрукты. Они были яркими, сочными, аппетитными. Но для неё казались серыми, как всё вокруг.

Она взяла фрукт, откусила. Вкуса не было.

— Спасибо, — прошептала она.

— За что?

— За то, что ты есть.

Надя улыбнулась, погладила её по голове.

— Я всегда буду рядом. Помни об этом.

* * *

Дни тянулись медленно. Вера не выходила из комнаты. Она лежала, смотрела в потолок, считала пульсации знака. Он пульсировал всё слабее, но не исчезал.

Она не ела. Люба приносила еду, ставила на столик, а потом убирала нетронутой. Вера не спала — глаза были открыты, но взгляд отсутствовал. Она даже не разговаривала — только кивала или качала головой.

Надя заходила каждый день. Сидела рядом, иногда молча, иногда рассказывала о Лире, о подготовке к родам, о планах на будущее. Вера слушала вполуха, но Надя всё равно говорила — знала, что ей нужно слышать живой голос.

— Знаешь, — сказала она на третий день, — я думаю, что все мы имеем право на ошибку. Главное — не совершать одну и ту же дважды.

— Ты о чём? — спросила Вера.

— О том, что если человек раскаивается — может, стоит дать ему шанс?

— Ты не знаешь, о чём говоришь, — отрезала Вера.

— Знаю, — мягко сказала Надя. — Я знаю, что ты кого-то любишь. И что этот кто-то тебя ранил. Но если ты страдаешь без него — может, это что-то значит?

— Ты не понимаешь.

— Тогда объясни.

Вера молчала. Она не могла объяснить. Не могла сказать, что этот кто-то — чудовище. Что он убил свой народ. Что он обрекал невинных женщин на вечные муки. Что он врал ей каждый день.

— Не могу, — прошептала она. — Прости.

— Ничего, — вздохнула Надя. — Когда сможешь.

На пятый день Вера подошла к окну.

Два солнца поднимались над долиной, заливая всё розовым светом. Внизу, в садике, играли дети. Лира бегала за бабочками, её голос звенел от радости. Где-то вдалеке тренировались воины, их крики смешивались с пением птиц.

Вера смотрела на эту картину и чувствовала, как внутри что-то меняется. Не гнев. Не боль. Не отчаяние.

Тоска. Тоска по нему.

Она ненавидела себя за это. За то, что не может вырвать его из сердца. За то, что даже после всего, после правды, после предательства, она всё ещё любила его.

Вера посмотрела на свою руку. Тонкая фиолетовая ниточка едва виднелась на запястье.

— Почему ты не уходишь? — прошептала она. — Почему ты не даёшь мне забыть?

Знак пульсировал.

Глава 28. Видения

Вера думала о нём каждый день. Каждую ночь. Каждое мгновение. О его глазах, когда он рассказывал правду — в них была такая боль, что она почти поверила. Почти. О его голосе, умоляющем не уходить. О его руках, которые она так любила. О его губах, которые целовали её везде. И о том, что он сделал. О женщинах, запертых в сером мире. О его народе, погибшем из-за его гордыни. О его матери, которая смотрела на него с любовью перед смертью.

Я не могу простить, — думала она. — Но и забыть не могу.

Ночью на четвертый цикл, когда храм погрузился в сон, Вера услышала шаги. Знакомые. Тяжёлые. Она узнала бы их среди тысяч — неторопливые, уверенные, почти бесшумные. Сердце пропустило удар, потом забилось быстрее, заколотилось где-то в горле. Она села на ложе, прижимая к себе одеяло, и замерла.

Дверь открылась без стука.

Кейрос стоял на пороге.

Она смотрела на него и не верила своим глазам. Он был почти неузнаваем — в таком состоянии Вера его ещё не видела. Лицо осунулось, кожа побледнела, глаза воспалённо покраснели, а под ними залегли тяжёлые тени. Привычная выправка исчезла: плечи поникли, спина согнулась, будто его придавило невидимым грузом. Тёмное одеяние, которое раньше казалось живым и мерцало, словно сотканное из дыма и звёзд, теперь безвольно свисало, подчёркивая, как сильно он исхудал. Даже лёгкое серебристое свечение, всегда игравшее на его коже, почти погасло.

Он смотрел на неё, и в его взгляде не было ни гнева, ни гордости — только боль. Такая глубокая, такая древняя, что у Веры перехватило дыхание.

— Вера, — сказал он тихо. Голос его был хриплым, будто он не говорил несколько дней.

— Зачем ты пришёл? — спросила она.

Голос не дрожал. Она заставила себя быть твёрдой, хотя внутри всё трепетало.

— Я не буду тебя удерживать, — ответил он, делая шаг в комнату. Его движения были медленными, будто каждое давалось с трудом. — Если ты хочешь уйти — уходи. Я не остановлю тебя.

— Тогда зачем ты здесь?

— Я прошу тебя об одном. Прежде чем ты решишь... прежде чем ты уйдёшь навсегда... ты должна увидеть. Ты должна знать, ради чего я пытаюсь искупить свою вину.

Вера молчала. Внутри неё боролись два чувства — желание прогнать его, забыть,