Покоренная Хвороком - Каллия Силвер

яростью и упрямством.

Он застыл, напряжённый, до мучения сознательный о трещине на шлеме — тонкий разлом вдоль края, который делал его опасно уязвимым.

И тогда...

Её запах.

Наконец-то он ударил в него во всей полноте, просочившись в трещины шлема.

И едва не свёл его с ума.

Густая, опьяняющая сладость обрушилась на его чувства, поднимая на поверхность что-то первобытное, яростное, требовательное. Его пульс подскочил, а желание — дикое, свирепое — полоснуло по инстинктам, разрывая остатки самоконтроля.

Ему не стоило приходить сюда.

Не сейчас.

Не в таком состоянии.

Но выбора у него не было.

Он услышал её голос — испуганный, отчаянный — сквозь стенки корабля. И услышал другой голос — мужской — звучащий из консоли связи.

Ровокский наёмник откликнулся на его закодированный вызов быстрее, чем ожидалось. Конечно — сумма, которую предлагал Кихин, могла привлечь кого угодно. Он доверял Дулаахату; ровоки славились честностью и соблюдением контрактов. Их лояльность держалась на клятве и оплате.

Но Дулаахат увидел Сильвию.

Его Сильвию.

Закутанную в мех, ранимую, хрупкую, болезненно чистую в своей человеческой невинности.

И этого одного хватило, чтобы в нём вспыхнула ярость, похожая на взрыв звезды.

Никто не должен смотреть на неё. Никто не должен знать о ней. Она — только моя.

Дулаахатовская удача заключалась лишь в том, что связь была не очной. Будь он рядом — Кихин разорвал бы его без раздумий.

Человеческая девушка не понимала, что сделала. Не понимала, на какую панель нажала, когда тронула консоль. Не понимала, что едва не изменила ход всего. Но в своей отчаянной попытке связаться хоть с кем-то она… спасла их.

Она удержала Дулаахата на связи достаточно долго, чтобы Кихин успел вернуться.

Налгарская охотничья группа нашла их первой — и устроила засаду, которую он кроваво разорвал в клочья. Но это были не последние. Они знали местоположение. Они придут.

Им нужна была срочная эвакуация.

И если бы она была обучена, если бы не прикоснулась к панели — он мог бы пропустить жизненно важный вызов.

Может быть… может быть, лучше просто позволить ей быть собой.

Но сейчас — в этой разогретой, напряжённой точке времени — всё рациональное исчезло в потоке запаха её кожи и следов боя, пульсирующих в его венах. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, неровно дышала, а её лицо было розоватое с тем же румянцем, что сводил его с ума.

И то, как она сказала его имя…

Это почти повалило его на колени.

Он больше не мог сопротивляться.

Кихин шагнул к ней ближе — огромный, грозный, тёмный. Он видел, как румянец на её щеках усилился. Как её дыхание дрогнуло.

Жажда внутри него взвилась, распаляясь, становясь неукротимой.

Медленно, намеренно, он поднял руку.

Снял повреждённый шлем.

И отбросил его в сторону с низким, хищным рыканием.

Теперь она увидит его.

Всего его.

Глава 38

Воздух внутри корабля был холодным, пропитанным лёгким запахом металла, дыма и чего-то более тёмного — возможно, крови. Сильвия сидела неподвижно в кресле пилота, всё ещё укутанная в меха, которые он ей дал. Её тело было напряжено, каждая мышца натянута, как струна.

И затем, не произнеся ни слова, он снял шлем.

Её дыхание резко сорвалось; лёгкие будто перестали работать.

Ничто не могло подготовить её к тому, что она увидела.

Его кожа — насыщенного, глубокого синего цвета — ловила низкий свет, словно тень, пропитанная шёлком. Его глаза — горящие красные — сияли устойчивой, тревожащей интенсивностью. Они не моргали. Не дрогнули. Его волосы — длинные, чёрные как обсидиан — спадали на плечи, взъерошенные ветром, удивительно мягкие на вид несмотря на суровость всего, что было в нём.

А лицо… было одновременно элегантным и жестоким. Резкие линии, острые углы. Слишком чужой. Слишком поразительный.

Её взгляд упал на лёгкое размыкание его губ — там блеснули клыки. Настоящие. Острейшие. Его ноздри вновь раздулись, будто он втягивал запах её кожи, словно ему было мало, грудь поднималась и опускалась в медленных, контролируемых вдохах.

Он выглядел как существо из сна — или кошмара.

В каждом сантиметре его тела чувствовалась опасность и едва сдерживаемая ярость.

Его броня — потрескавшаяся, обожжённая, всё ещё дымящаяся в отдельных местах — делала его ещё более внушительным. И всё же он не бросился вперёд. Не закричал. Он просто стоял и смотрел на неё.

Он сердился? Она сделала что-то не так?

Она сказала его имя. Может быть, слишком мягко. Слишком лично.

Но затем он медленно — намеренно — поднял руку к своей груди и прижал ладонь.

Жест, означающий: это я.

— Кихин, — произнёс он.

Тон — хриплый, чуть сорванный — прокатился по её телу, будто ток. Это был не просто звук.

Это была волна.

Кихин.

Заявление. Намерение. Признание.

Так она и надеялась.

Это его имя.

Кихин.

Он указал на неё.

Она моргнула, запоздало поняв.

— О, — выдохнула она, поднимая руку, повторяя его жест. — Сильвия.

Он повторил. Медленно. Его низкий голос вывёл каждую букву так, будто пробовал их на вкус.

— Силь-ви-я.

То, как он произнёс её имя… в этом звучало не просто узнавание. Это было почти почитание.

Её кожу пронзили мурашки. Тепло вспыхнуло низко в животе.

Шлем громко ударился о пол — окончательный разрыв дистанции.

И он двинулся.

Медленно.

Бесшумно.

Как буря, которую удерживали лишь тонкие, рвущиеся нити.

Каждый шаг к ней был обдуманным, ровным, будто он давал ей шанс — убежать… или уступить.

Она не шевельнулась. Не могла.

С дыханием, застрявшим между рёбрами, взглядом прикованным к нему, Сильвия приготовилась.

Что-то изменилось.

Стоя напротив неё, с широкими плечами, поднимающимися и опускающимися на едва уловимой частоте, он глубоко вдохнул. Резко. Сильно.

Его ноздри раздулись. Глаза закрылись. И сильная дрожь прошла через всё его тело.

Она прокатилась волной, разламывая его привычную выученную неподвижность. Для того, кто всегда был воплощением абсолютного контроля — молчание, тайна, броня — эта внезапная уязвимость была ошеломляющей.

Сильвия смотрела, потрясённая величиной его реакции.

Между ними что-то сдвинулось — огромное, тектоническое. Они не могли разговаривать, но язык их тел был предельно ясен.

Его алые глаза снова открылись — чуть прищуренные, едва светящиеся. Он всё ещё втягивал воздух, ноздри едва дрожали, по телу бежала слабая вибрация. Это было инстинктивно. Животно. Как у хищника.

Как у волка.

И вдруг её осенило. Вот почему он носил маску? Чтобы защититься от неё?

По телу пробежала новая дрожь. Страшно было даже предположить: могла ли её