Вера для пришельца - Эмори Мур
— Какая ты влажная, — выдохнул он. — И это только от моих слов.
— Кейрос... — простонала она.
— Что, моё спасение?
— Я... я не могу...
— Можешь. Ты всё можешь. Ты просто ещё не знаешь этого.
Он вошёл в неё пальцами — двумя сразу, резко, без предупреждения. Вера закричала — от боли, от неожиданности, от острого, режущего удовольствия.
— Да, — прошептал он, двигая пальцами внутри неё. — Именно так. Кричи. Не сдерживайся. Здесь никто не услышит.
Она кричала. С каждым толчком, с каждым движением его пальцев, с каждым новым вторжением. Он растягивал её, подготавливал, доводил до исступления.
— Кейрос... я сейчас...
— Нет, — оборвал он, вынимая пальцы. — Рано.
— Что? — Вера зарыдала от отчаяния. — Почему?
— Потому что я так сказал, моя Вера. Ты будешь кончать только тогда, когда я позволю.
Он отошёл. Вера слышала, как он двигается за спиной, но не видела, что делает. Лианы держали крепко, не давая повернуться.
— Кейрос... пожалуйста...
— Пожалуйста — что? — Его голос звучал насмешливо. — Пожалуйста, дай мне кончить? Или пожалуйста, прекрати?
— Не прекращай, — выдохнула она. — Пожалуйста, не прекращай.
— Умница. — Он снова приблизился. Его член коснулся её ягодиц — огромный, твёрдый, пульсирующий. — Ты чувствуешь, что ты со мной делаешь?
— Да...
— Ты делаешь меня живым, моя вера. И сегодня ты примешь меня впервые.
Он вошёл.
Медленно, невероятно медленно, давая ей чувствовать каждое движение, каждое растяжение, каждое заполнение. Вера кричала — громко, не сдерживаясь, не думая ни о чём. Боль смешивалась с удовольствием, страх — с желанием, и в этом коктейле она тонула, теряла себя, находила заново.
— Моя, — рычал Кейрос, вбиваясь в неё всё глубже.
— Кейрос! — закричала она, когда оргазм накрыл её волной.
Он кончил следом, заливая её горячей спермой, и вместе они рухнули в эту бездну — тёмную, фиолетовую, бесконечную.
Она очнулась на мягком ложе, укрытая чем-то тёплым.
Рядом сидел Кейрос. Его фиолетовые глаза смотрели на неё с такой нежностью, что у Веры перехватило дыхание.
— Как ты? — спросил он тихо.
— Не знаю, — честно ответила она. — Кажется, я умерла.
— И воскресла, — улыбнулся он. — Так бывает с теми, кто проходит первый круг.
— Первый круг? — Вера приподнялась на локте. — Там будет ещё?
— Много, моя Вера. Очень много. Но не сейчас. Сейчас ты будешь отдыхать.
Она хотела возразить, но тело вдруг налилось свинцовой тяжестью. Глаза закрылись сами собой.
— Спи, — прошептал Кейрос, гладя её по голове. — Я буду рядом.
— Не уходи, — прошептала она в ответ.
— Никогда, моё спасение. Никогда.
Вера провалилась в сон — чёрный, глубокий, без сновидений. Но даже во сне она чувствовала его присутствие. Его тепло. Его обещание.
И знак на её руке пульсировал в такт с её сердцем.
Глава 3. Возвращение
Сознание возвращалось медленно, тягучими толчками.
Первое, что почувствовала Вера — запах. Знакомый, уютный, домашний. Живые стены храма пахли цветами и утренней росой, тем особенным ароматом, который бывает только на рассвете, когда мир ещё не проснулся, но уже дышит жизнью.
Второе — свет. Мягкий, розоватый, просачивающийся сквозь веки. Два солнца уже поднялись над горизонтом, заливая комнату тёплым сиянием.
Третье — боль. Сладкая, пульсирующая, разлитая по всему телу. Каждая мышца ныла, каждое сухожилие помнило вчерашнюю ночь. Между ног пульсировало тупой, ноющей истомой — напоминание о том, как глубоко, как сильно, как неистово он входил в неё.
Вера открыла глаза.
Знакомый мерцающий потолок. Живые стены, переливающиеся мягким голубоватым светом. Окно-проём, выходящий на цветущую долину, где два солнца уже начали свой бесконечный бег.
Храм. Она дома.
Вера села на ложе и замерла, прислушиваясь к себе. Тело было чужим — будто его вынули, хорошенько встряхнули, а потом вставили обратно, но перепутали все соединения. Каждое движение отдавалось эхом в самых неожиданных местах.
— Кейрос, — прошептала она, касаясь пальцами знака на руке.
Тот отозвался мгновенно — тёплой, пульсирующей волной, пробежавшей от запястья до плеча. Фиолетовый узор на тыльной стороне ладони переливался, будто дышал, будто жил своей жизнью. Вера поднесла руку к глазам, рассматривая его.
Он изменился. Стал ярче, сложнее — тонкие линии расползлись выше, к локтю, складываясь в причудливый узор, напоминающий те кристаллы, что росли в цитадели Кейроса.
— Что ты такое? — прошептала она, проводя пальцем по фиолетовым линиям.
Знак ответил теплом. И больше ничем.
Вера заставила себя встать. Ноги подкашивались, пришлось ухватиться за стену. Живая поверхность отозвалась привычным теплом. Всё вокруг было слишком знакомым, слишком обычным, слишком пресным.
Она подошла к окну-проёму. Два солнца уже поднялись высоко, заливая долину розовым золотом. Внизу, в садике, играли дети — их звонкие голоса доносились даже сюда. Где-то вдали тренировались воины, размеренные выкрики смешивались с пением птиц.
Обычное утро. Обычный день. Обычная жизнь.
От этой обычности хотелось выть.
— Вер? — голос Любы раздался от двери, сопровождаемый осторожным стуком. — Ты там?
Вера дёрнулась, инстинктивно спрятав руку за спину.
— Да, — отозвалась она, стараясь, чтобы голос звучал обычно. — Входи.
Люба появилась на пороге с подносом в руках. Фрукты — те самые, сладкие, что Вера любила, — громоздились горкой в плетёной миске. Рядом дымился кувшин с тёплым напитком, пахнущим травами и мёдом. Свежие лепёшки, ещё горячие, источали умопомрачительный аромат.
— Ты вчера исчезла куда-то, — сказала Люба, ставя поднос на край ложа. Её голубые глаза внимательно ощупывали Веру. — Я заходила вечером, а тебя не было.
— Гуляла, — Вера взяла фрукт, откусила, делая вид, что всё нормально. Сок брызнул на подбородок, она вытерла его тыльной стороной ладони — той самой, на которой пульсировал знак. Вовремя спохватилась, убрала руку за спину. — Не спалось.
— Гуляла? — Люба прищурилась. — Всю ночь?
— А что, ночью гулять запрещено?
— Вер, — Люба села рядом, взяла её за руку — за левую, чистую, без знака. Её пальцы были тёплыми, живыми, настоящими. Такой контраст с ледяными прикосновениями Кейроса, которые жгли огнём. — Ты сама не своя последнее время. Что происходит?
Вера посмотрела на их сплетённые пальцы. Рука Любы была такой привычной, такой родной. И такой далёкой сейчас.
— Ничего,
