Венедикт Ли - Perpetuum mobile (Гроза над Миром – 2)

– Не ограничивайте себя одним источником информации, – моя врач отлично осведомлена о моих тайных ухищрениях. – Послушайте Остров тоже, почитайте тамошнюю прессу, я принесла вам. Больше физических упражнений.

– Я должен быть здоров, прежде чем в мое тело внедрят пожирателей? – сорвалось нечаянно с моего языка. Я испугался.

– Пройденный этап. Они уже вышли из вашего организма. Микрофаг выедает холестерин, скопившийся на стенках сосудов. Такой метод – один из сотни составляющих Ренессанса. Отдыхайте. Я приду завтра.

Метод. Метод… Он спасет тысячи жизней, которые иначе бы прервались инсультами или инфарктами. Но любое средство надо испытать. Это и делает доктор Гаяр – безжалостный и гениальный медик. Наверное, я несправедлив к нему. Я был болен и он меня спас. Нелогично.

Нелогично. Неправильно. Я худощавый молодой мужчина – много раз изучал себя в зеркале. От чего меня лечить? Что со мной было?

На следующий день, когда я отдыхал в палате, врач зашла меня проведать. Я спросил:

– Как долго продолжается эксперимент надо мной? Что со мной было? Я в самом деле был болен? Или на мне пробуют новые лекарства? Разве мог я согласиться на это добровольно?

– Больше года. И у вас выбора не было.

– Я – преступник?! Чтобы избежать наказания…

– Мы – оба преступники.

Впервые мне в голову пришла странная мысль.

– Вы… Как вас зовут?

Она не успела ответить, когда я почти закричал:

– Как зовут меня?!

Она слегка усмехнулась.

– «Что в имени тебе моем…» – мой милый доктор любил эту присказку.

Я вскочил с кровати.

– Ведите меня к нему! Вы – подчиненная и ваш рот на замке. Пусть он мне ответит!

– Вот речь не мальчика, но мужа… Пошли.

Со стен смотрели фотографии знаменитостей ГИН. Моя провожатая замедлила шаг, я проследил за ее взглядом. В конце галереи, крупнее остальных, черно-белый фотопортрет кудесника, единственного в своем роде, величайшего в Мире врача. Я подошел ближе, не в силах отвести взгляд. Холод стал закрадываться в мое сердце.

– Портрет Дориана Грея, – непонятно сказала моя провожатая.

Великий и преступный ум был стар. Очень стар. От природы, видно, худощавый, в какую же иссохшую мумию он превратился с возрастом! Невозможно в старике угадать исчезнувшие навсегда молодые черты. Невозможно представить согбенные плечи молодцевато расправленными. Не услышать за шепелявой речью раскатистый смех юности.

Я попятился, споткнулся, и врач крепко ухватила меня за руку, стараясь уберечь от падения. Это не до конца удалось ей, и мы в обнимку повалились на пол.

– Он… знал? – меня сотрясали рыдания. – Он знал, что будет именно так? Он знал, что убивает себя?

Врач ответила холодно – видно, давно готовилась к такому моменту:

– Мы оба знали. Он оставил вам письмо. Вставайте. Идемте в палату.

Письмо было написано от руки, крупным, с сильным наклоном почерком. Почтенный доктор обращался в нем ко мне тоном любящего старшего брата. Кем, собственно, и был. И подписался полным именем: Рональд Астер Сельхио Роберт Иван Мария Фиделио Гаяр.

В конверте еще оказалась фотография, на ней доктор выглядел молодцом – лет эдак на семьдесят, не больше. Он улыбался фотографу, казалось, улыбается мне. Странное было в этом чужом для меня лице.

У доктора Гаяра – мои глаза.

Я с трудом отвел взгляд от пожелтевшего куска фотобумаги и спросил врача (она все не решалась оставить меня одного):

– У него… был близкий человек? Я имею в виду…

Она постаралась скрыть, что мой вопрос ее развеселил.

– Так и скажите: втюхивался ли Рон в бабу по крепкому? Да.

– Вы… Простите, странное желание, бессмысленное… Как ее звали? Рыжая… Вся в…

Чуть родившуюся улыбку словно смахнуло с лица моей врачевательницы. Она молча встала и вышла вон.

Как же ее звали? Огненноволосую, с лицом, усыпанным веснушками? Или это – безымянный фантом, пришедший ко мне из забытого сна?

14. ПОКУШЕНИЕ

– Вашу личную карточку, миз… – пожилой полицейский извиняюще улыбнулся остролицей девушке, чьи каштановые волосы были собраны в два коротеньких хвостика. Цветная юбка, белая блузка. Черные туфли с каблуками-гвоздиками. Сумочка через плечо. Студентка?

– Служебное удостоверение подойдет? – она тоже улыбнулась в ответ, скромно, без жеманства и открыла сумку.

Полицейский недоуменно уставился на «Мини-Крамер» в ее руке. Боли не было. Был яркий, неведомо откуда взявшийся свет и звон стреляных гильз по асфальту.

«…Избранник народа – Ариэль Солтиг подписал указ о создании Объединенных стратегических служб. С анархией и терроризмом в Эгваль будет покончено к концу первого года его президентских полномочий».

– Ерунда ерунд и всяческая ерунда, – Мик выключил приемник, и в воняющем плесенью подвале настала тишина, нарушаемая еле слышным рокотом, исходящим из отверстия в стене. По краям совершенно круглой полуметрового диаметра дыры лохматилась содранная штукатурка.

– Включи обратно, живо! А то в ушах звенит. – Анита улыбнулась Мику, шутливо дернула его за светлый вихор. Оба сейчас носили одинакового покроя джинсы, на Аните еще был бюстгальтер, чуть прикрывавший ее маленькие груди.

– Не ссорьтесь, дети, – подал голос Парк, толстоватый, с залысинами на крутом лбу. Он не снял рубашку, несмотря на жару: стеснялся Аниты. Его короткие пальцы ловко бегали по клавиатуре пульта, кабель от которого змеился по грязному цементному полу и исчезал в узком подземном ходе.

– Крот обошел теплотрассу, и нырнул под шоссе. Скоро, Анита, твой выход.

– Поняла.

– Обратно я приведу его быстро, – ухмыльнулся Парк.

– Пойду я! – Мик хмурился, готовый отбить любые возражения.

– Как хочешь, – Парк лениво зевнул, одновременно перебрасывая выключатели на пульте. – Анита гибче, а норка-то – тесновата. Все. Он гребет назад. Скоро, ребята. Скоро.

Мик включил приемник.

«…Свобода – наше кредо! Решимость и твердая воля – наш капитал! Добавьте единство народа и получите великую Эгваль! – рокотал в динамике низкий, хорошо поставленный голос.

– Проповедник сраный… Добавьте пуд тротила и получите фарш из президента Солтига.

Парк отложил пульт в сторону, потянулся. Предложил:

– Пожевать бы…

Пока Анита разогревала консервы на электроплитке, Парк поинтересовался у Мика:

– Чего-то ты злой. В нашем деле это вредно. Или все студенты такие?

– Фальшь. В словах фальшь. В делах. Терпеть ненавижу! – Мик все больше распалялся, но Парк мягко осадил его:

– Погоди. Дыши глубоко и медленно. Теперь продолжай.

– Солтиг. Демократ. Свободолюбец. Его Объединенные стратегические – самая настоящая тирания. Лучше всеобщий бардак, чем такое.

– ОСС пока существуют на бумаге, успокойся. И не успеют пустить корни. Движение остановит его.

Мик улыбнулся каламбуру.

– А как ты, Парк, пришел в «Движение»? – он по детски радовался ответной шутке.

– Не люблю, когда меня считают идиотом, одним из массы. Наш молодой пастырь решил, что лучше знает, чего надобно овцам. Так вот, я – не агнец бессловесный. И не только я…

– Заткнитесь и лопайте! – Анита поставила тарелки на деревянный ящик, бывший три дня назад упаковкой «крота».

Ели молча. Слабое гудение постепенно нарастало, висело в воздухе дрожью пылинок в свете тусклой лампочки. Анита управилась с обедом, вздохнула, запрокинув бледное лицо к покрытому ржавыми разводами потолку.

– Когда убили отца… это вранье, что он покончил с собой при аресте… мама три дня все молчала, потом собралась и уехала в Майю. Она всегда была чуточку наивной. Жаждала обелить отца… вернуть его доброе имя. Добивалась встречи с Солтигом, он ее не принял, разумеется. Ее гоняли из кабинета в кабинет, от одного чинуши к другому… откровенно издевались – наглые победители. От таких отец пытался защитить страну…

Парк сочувственно помалкивал, а Мик спросил:

– Он кто был, отец твой?

Анита не ответила, как не слышала.

– Мама вернулась ни с чем, страшно усталая. Я все боялась, что с ней сделают что-нибудь, что… я ее тоже никогда не увижу. Но она вернулась. Слабо улыбнулась мне с порога, она всегда была красивая, моя мама… и в пятьдесят два. «Голова болит», – сказала… и все. Она лежала на полу в прихожей, я кричала, выла от горя… Врач «скорой», утешая меня, сказал, что мама умерла мгновенно. А я решила, что не будет жить и этот человек…

– Личный мотив, – подытожил Парк. – Сильнейший из всех.

Он быстро схватил пульт и вибрация, от которой уже сводило зубы, стихла.

– Идеальная траектория. Вылезет вот здесь, – Парк показал на стену в трех метрах от входа в тоннель.