Шервуд Смит - Империя тысячи солнц. Том 2

Верховный адмирал, подняв глаза, оглядела строй и остановилась на капитане Хайяши. Ее глаза широко раскрылись, и она позабыла о военной выправке и о строгом выражении лица, подобающем командиру. Вскрикнув, она бросилась к мужчине, чье трудное дыхание и полные слез глаза удивили стоящих рядом детей. Он и адмирал обнялись и некоторое время стояли так перед Сопротивлением, и высшим офицерским составом, и всей Тысячью Солнц, наблюдающей эту сцену через айны репортеров, стоящих по периметру поля.

Панарх сказал что-то, и леди Ваннис тоже, и верховный адмирал с Маской, со смехом разомкнув объятия, тоже что-то говорили, но Мойра не слышала слов. Сквозь гордость и усталость пробилась мысль о том, что в последний раз она была с отцом и матерью недалеко от этого места — но мать никогда больше не бросится отцу на шею, а он не встретит ее у родного порога. Мойра склонила голову и закрыла лицо руками.

40

Марго Нг провела пальцами по шрамам на лице Метеллиуса, лежащего рядом. Он взял ее руку и поцеловал в ладонь.

— Мне бы надо надеть мешок на голову.

— Нет, — вздрогнула она. Именно это сделали бы должарианцы, если бы поймали его.

— Примерно так и поступят хирурги, когда начнут реконструкцию. Как тебе понравится заниматься любовью с персонажем из «Проклятия»...

Она зажала его рот своим. Через бесконечно долгое время они снова разъединились, и она зарылась лицом в его шею, чтобы он не увидел ее слез.

Правда, они от счастья, а не от горя. Как странны превратности войны и мира! И как долго продолжаются их отношения, хотя встречаются они урывками, насколько позволяет им служебный долг. Удивительно думать, что им предстоит провести вместе несколько месяцев. Реконструктивное лечение ее любимого будет долгим и болезненным, а ее необходимость координации с новым правительством задержит в Мандале почти на такой же срок.

— Странно, — сказала она, зная, что он отгадает ее мысли, если она не будет его отвлекать.

— Что странно?

— Гиперрация была у нас каких-то пару месяцев, но за это время мы так привыкли к ней, что без нее точно ослепли и оглохли.

— Еще бы, — засмеялся Метеллиус. — Представь, что у Нельсона было бы радио во время битвы на Ниле, а перед Трафальгаром он бы его лишился.

Марго изумленно подняла голову. Раньше он никогда не пользовался сравнениями из интересовавшей ее истории морского флотоводства.

— Я тоже об этом подумала! Но...

Метеллиус приложил палец к губам.

— У меня есть для тебя сюрприз. — Он протянул через нее длинную мускулистую руку, включил прикроватный пульт, и голос компьютера произнес;

— Термин «галс» относится к эпохе парусного мореплавания на Утерянной Земле. Помимо первого значения — курс судна относительно ветра — он имеет также второе: снасть, удерживающая на должном месте нижний наветренный угол паруса.

Нг села в постели.

— Двадцать четыре года, тридцать шесть дней, четыре часа и пятнадцать минут, — провозгласил Хайяши. — Я выиграл!

Но Нг помимо изумления и восторга, вызванных завершением долгих поисков, почувствовала дрожь. Этот голос! Она уже слышала его, но где? Это не голос живого человека — вот все, что она смогла выдоить из своей вдруг заартачившейся памяти.

— Чей это голос? — спросила она.

— Хороший вопрос. — Улыбка исчезла с лица Метеллиуса, и от его тона Марго снова бросило в дрожь. — Это Джаспар Аркад.

— Что?

Ее дрожь не прошла, и она с растущим страхом и благоговением выслушала рассказ Метеллиуса о том, как дворцовый компьютер принял облик Джаспара Аркада. Когда он закончил, она еще долго молчала, по-прежнему сидя и охватив руками колени.

— Он все еще... здесь?

— Думаю, что да. Я не хотел обращать на это внимание властей — хотя леди Ваннис, кажется, что-то подозревает. Пусть Панарх разбирается сам. — Метеллиус положил Марго на себя и стал ласкать. — Не бери в голову. У нас есть дела поважнее. Например, вот, и вот, и вот...

Противясь пронизавшему ее теплу, она отстранилась от его настойчивых поцелуев и заглянула ему в глаза:

— Я требую, капитан Хайяши: хватит сюрпризов!

— Сюрпризов?

— Таких, как на церемонии встречи. Это было чудесно, но лучше бы мы встретились наедине.

— Никак невозможно. Если война научила нас чему-то, то это действенности ритуалов и символов.

Нг кивнула, вспомнив видеочип о конфронтации Метеллиуса с Ювяшжтом, у которого в заложниках был Панарх, над Артелионом.

Марго закрыла глаза, ощутив мимолетную жалость к Брендону Аркаду; у него еще меньше возможности уединиться, чем у нее, — теперь уже до конца его жизни.

— Однако я провожу черту... — с озорством в голосе заявил Метеллиус.

— Где же это?

— Вот здесь! — Она взвизгнула и засмеялась, когда он совершенно неожиданно лизнул ее в чрезвычайно интимном месте. — Пусть все эти триллионы сами создают свои секс-легенды — придется им обойтись без нашего примера.

— Они никогда не узнают, как много потеряли, — засмеялась она и отдалась наслаждению любви, которую считала навсегда потерянной.

Монтроз, сидя на стуле, смотрел из окна своей комнаты в Малом Дворце на расположенный террасами сад и размышлял об иронии своего пребывания здесь, в Мандале, в качестве рифтера. Если бы он остался мелким тимбервеллским Дулу, то никогда бы сюда не попал.

Он отогнал эту мысль: уж слишком хорош был этот день и слишком приятна окружающая обстановка. Даже самая мягкая ирония казалась неподобающей среди такой роскоши, и он, как знаток прекрасного, сознавал свою ответственность. Он успешно боролся с собой уже три недели и провел их самым чудесным образом.

Закрыв глаза, он сосредоточился на первом глотке кофе. Напиток имел как раз нужную температуру, пропорции порошка и воды — чистой, дистиллированной воды — были точно соблюдены, и вкус долго держался на языке.

Дверь позади открылась, и он узнал тихие шаги Седри.

— Ничто не придает такого вкуса вещам, как внезапный мир, — сказал он.

Ему понравилась собственная мысль, и он посмотрел на Седри, проверяя, что думает о его остроумии она.

Она улыбнулась, но очень бегло, и стала складывать свою одежду.

Монтроз, все еще в благодушном настроении, попивал кофе и смотрел, как руки Седри разглаживают и расправляют каждую вещь точными, аккуратными движениями. Некрасивые, короткопалые руки, которые так грациозно двигались над пультом и так нежно — в любви...

Голову она держала слегка опущенной, и седые волосы, обычно зачесанные назад, а теперь распущенные, скрывали лицо, когда-то казавшееся Монтрозу таким неприглядным. Да он и не сумел бы разгадать его выражения — даже теперь, когда так хорошо узнал ее. Маску ее заставляла носить не дулуская выучка, а собственная натура, зато руки не скрывали эмоций.

Монтроз, по-прежнему нежась, наблюдая, как они работают, — четко, решительно и напряженно.

Что-то неосознанное заставило его выпрямиться. В этом разглаживании и складывании не было удовлетворенности; выступившие сухожилия и побелевшие костяшки свидетельствовали о судорожной попытке человека как-то наладить свой мир...

Потому что человек им недоволен?

— Ты что, укладываешься? — спросил он.

— Да, — сказала она.

Сначала он не поверил. Невозможно, чтобы трагедия настигла его здесь, в уютной комнате дворца, в Мандале.

— Бросаешь меня? — сказал он шутливо, стремясь вызвать у нее улыбку.

И она улыбнулась — но только ртом, не глазами.

— Я вижу, ты не читаешь свою почту. — Седри кивнула на угловой письменный стол с небольшим пультом. В углу экрана мигал зеленый огонек, но Монтроз, не глядя туда, в два шага пересек комнату и взял Седри за плечи.

— Седри, что случилось? Я сделал что-то не то?

Она покачала головой:

— Это приказ Вийи. «Телварна» уходит.

— Как? Почему?

— Я собиралась поговорить с тобой. Попозже, — сказала она ровным голосом, к которому прибегала в минуты глубокого волнения.

— Да в чем же дело? Может, кто-то что-то сказал или сделал... — Он протянул руку, но она не ответила на его жест.

— Монтроз, этого не смягчишь никакими предисловиями. Я беременна.

Ему в голову приходили самые дикие мысли, но только не эта. Его первой реакцией была неуемная радость, и это так удивило его, что он надолго лишился дара речи.

— Извини, — прошептала она. — Я этого не хотела.

Монтроз, во власти противоречивых эмоций, продолжал таращить на нее глаза — но, увидев ее влажные веки и сжатые губы, заключил ее в объятия.

— Седри, Седри, — шептал он в седые, с чистым запахом волосы. — Не надо горевать. Я удивлен, конечно, — но счастлив. — Он думал, что эта часть его души закрыта навсегда, похоронена вместе с его женой и детьми на Тимбервелле. Сможет ли он снова выдержать эту боль? Он уже позабыл, сколько в ней радости.