Вера для пришельца - Эмори Мур
Люба подошла, положила руку на живот Нади, прислушалась. Вера смотрела на эту картину — Надю, готовящуюся стать матерью, Любу, заботящуюся о ней — и чувствовала себя лишней. Чужой. Словно она смотрела на чужую жизнь через стекло.
— Мне пора, — сказала она, вставая.
— Посиди ещё, — попросила Надя.
— Нужно готовить ужин. Риан придёт поздно.
Надя снова посмотрела на неё долгим взглядом.
— Хорошо, — сказала она. — Приходи завтра. Расскажешь, как дела.
— Приду, — пообещала Вера.
Она вышла, и дверь за ней закрылась.
Обратная дорога тянулась бесконечно.
Вера шла медленно, смотрела под ноги, на серые камни тропинки. Внутри всё ещё стояла картина — Надя, гладящая живот, Люба, раскладывающая травы. Они были счастливы. По-настоящему.
А она? У неё был Риан. Хороший, добрый, любящий. Комната, которую он старался сделать уютной. Утренний секс, от которого она кончала, вместе с тем ощущая пустоту в груди. Фрукты, нарезанные красивым узором, и улыбка, которую она надевала каждое утро.
Это же счастье, правда? Это то, что нужно нормальному человеку. Тепло. Спокойствие. Надёжность.
Она остановилась, подняла руку. Знак не пульсировал. Не горел. Не звал.
Вера опустила руку, пошла дальше. Слёзы душили её, но она не плакала. Она разучилась плакать. Наверное, вместе с огнём.
В жилище было тихо и пусто.
Вера вошла, закрыла дверь. Постояла посреди комнаты, глядя на аккуратно заправленное ложе, на цветы в вазе, которые Риан принёс вчера.
Она села на край ложа, обхватила колени руками.
Почему она не может быть счастлива? Почему ей мало тепла, спокойствия, надёжности? Почему она хочет огня, боли, безумия? Что в ней не так?
Тишина.
Вера легла на ложе, свернулась калачиком, прижала руки к груди. Закрыла глаза.
В темноте было пусто.
Она ждала вечера, когда вернётся Риан. Она улыбнётся, поцелует его, спросит, как прошёл день. Она нарежет фрукты, нальёт тёплый напиток, будет слушать его рассказы о тренировках.
Она будет хорошей женщиной. Правильной.
Пустой.
Глава 20. Непозволительная слабость
Прошло ещё несколько циклов.
Вера жила с Рианом. Вставала утром, завтракала, улыбалась, ждала, пока он уйдёт на тренировки. Потом занималась бытом — резала фрукты, убирала комнату, раскладывала вещи. Потом выходила гулять. Иногда заходила в храм, к Наде, но всё реже. Ей было тяжело смотреть на чужое счастье.
Она не считала дни. Они текли, как песок сквозь пальцы — однообразно, бесцветно, безлико. Вера просыпалась, делала то, что нужно, ложилась спать. И каждый раз, засыпая, надеялась, что завтра будет по-другому.
Но ничего не менялось.
…В тот день она вышла из жилища рано.
Солнца только поднялись, заливая лагерь розовым светом. Вера побрела, не совсем сознавая, куда ее ведут ноги. Она брела по тропинке, смотрела на податливую, теплую землю и не думала ни о чём. Голова была пуста, как и всё внутри.
Тропинка привела Веру к старой части храма — той, куда редко кто заходил. Здесь стены были темнее, мерцали тусклее. Здесь пахло древностью и пылью. Вера шла, не понимая, куда идёт, пока не остановилась перед знакомым проходом.
Хранилище.
Она посмотрела на тёмный проём, и вдруг с удивлением обнаружила, что сердце забилось быстрее. Не от страха — от чего-то другого. От того, что она не могла назвать.
— Зачем я здесь? — прошептала она. — Зачем?
Однако, ноги уже несли её вниз.
Сто двадцать три ступени.
Она считала их автоматически, как в прошлый раз. Каждая ступень была знакома, каждый поворот, каждый выступ в стене. Она спускалась, и воздух становился плотнее, тяжелее, древнее. Стены пульсировали тусклым багровым светом — Вера так хорошо его помнила, что ей сделалось жутко. Словно они никогда не выходила отсюда, из этой удушающей пучины.
Наконец, Вера дошла до конца.
Хранилище пустовало. Вера не совсем понимала, какие эмоции от этого испытывает. Досадует? Радуется?.. Как же сложно разбираться в собственных эмоциях!
Вера остановилась в центре, огляделась. Те же стены, тот же каменный пол, та же тишина, которая давила на уши. Она ждала, что сейчас из темноты выступит фигура, загорятся фиолетовые глаза, раздастся голос — низкий, вибрирующий, проникающий в самое нутро.
Но ничего не произошло.
— Кейрос? — позвала она. Голос прозвучал глухо и показался Вере каким-то чужим.
Ответом ей была тишина.
— Кейрос, я здесь, — сказала она громче. — Я пришла.
Никто не ответил.
Вера стояла посреди пустого хранилища, смотрела в темноту, и внутри нарастало что-то тяжёлое, давящее. Она не знала, что это — надежда, отчаяние или боль. Она просто стояла и ждала.
И вдруг почувствовала.
На запястье, там, где почти исчез знак, появилось тепло. Слабое, едва уловимое, но живое. Вера поднесла руку к глазам. Фиолетовая ниточка пульсировала — ровно, спокойно, в такт её сердцу.
— Ты здесь, — выдохнула она. — Ты всё ещё здесь.
Знак пульсировал сильнее, будто откликаясь на её голос.
Вера опустилась на холодный каменный пол. Прижала руку к груди, прямо к сердцу. Слёзы потекли сами — тихо, беззвучно, неудержимо. Она плакала, не зная почему. От облегчения? От боли? От того, что он не пришёл, но остался? Она не могла понять.
— Я не знаю, что делать, — прошептала она. — Я пыталась быть нормальной. Я старалась. Но внутри пусто. Всё пусто. А с тобой... с тобой я чувствовала. Даже когда было больно, я чувствовала.
Знак пульсировал. В такт её словам, в такт её слезам.
— Почему ты не приходишь? — спросила она темноту. — Почему ты не зовёшь? Ты забыл меня? Ты бросил?
Никто не ответил. Только знак пульсировал — ровно, сильно, будто говорил: я здесь. Я всё ещё здесь.
Вера сидела на холодном полу, прижимая руку к груди, и плакала. Слёзы текли по щекам, капали на колени, на каменные плиты. Она не вытирала их.
— Я не хочу тебя терять, — прошептала она, с ужасом осознавая то, что произносила. — Я не хочу.
Знак пульсировал. Слабее? Сильнее? Она не понимала.
Сколько она так просидела, Вера не знала. Может, час. Может, несколько часов или даже дней. Время в хранилище текло иначе. Оно было густым, тягучим, как смола. Когда Вера наконец поднялась, ноги затекли, а голова закружилась. Вера посмотрела на свою руку — знак пульсировал всё так же ровно, но теперь она чувствовала его. Живого.
— Я вернусь, — сказала она в темноту. — Я обещаю.
Она повернулась и
