Надежда для пришельца - Эмори Мур
— Скоро придём, — бросила Векса, не оборачиваясь. — Терпи.
— Я терплю, — буркнула Надя.
Они вышли за пределы лагеря и направились к скалам. Там, в небольшом ущелье, среди острых камней, виднелось углубление — вход в пещеру.
— Это моё место, — сказала Векса. — Здесь я живу, когда прихожу в лагерь. Здесь я учу.
Она вошла внутрь, Надя за ней.
Пещера была больше, чем казалась снаружи. Стены были покрыты светящимся мхом, который давал мягкий голубоватый свет. В центре стояло каменное ложе, застеленное шкурами. В углу — несколько кувшинов и свёртков. И больше ничего.
— Садись, — Векса указала на ложе. — Отдыхай. У нас есть время.
Надя опустилась на шкуры — они оказались удивительно мягкими, тёплыми, пахли травами и чем-то диким.
— Я не поняла, — сказала она. — Мы же на урок?
— Урок начнётся, когда ты будешь готова. Сейчас ты вымотана после Морвуда. Мне нужна ученица, способная воспринимать, а не овощ.
Векса села напротив, скрестив ноги. Её серые глаза смотрели спокойно, почти безмятежно.
— Отдыхай. Спрашивай, если хочешь.
Надя помолчала, собираясь с мыслями. Потом спросила:
— Векса, а женщины... ауриши... их совсем мало?
Векса чуть наклонила голову.
— Почему ты спрашиваешь?
— Просто интересно. Я видела только воинов-мужчин. Женщин почти нет. Даже старейшины — в основном мужчины. А те женщины, что есть — как ты, например... вы же воины. А где те, кто рожает?
Векса долго молчала. Надя уже решила, что она не ответит, но та заговорила:
— Рожать некому. Женщины перестали рожать много циклов назад.
— Из-за Кровавых?
— Из-за всего сразу. Кровавые, войны, болезни, страх. — Векса поморщилась, будто от боли. — Наши женщины так долго боялись рожать в мир, который рушится, что их тела перестали принимать семя. Бесплодие стало проклятием нашего народа. Лишь немногие еще способны зачать, выносить и родить.
— И поэтому вы призвали нас?
— Да. Вы — последняя надежда. Ваши тела не знают нашего страха. Ваши души хотят любви, хотят чувствовать. Это то, что нам нужно.
Надя задумалась.
— А ты? — спросила она осторожно. — Ты хотела бы иметь детей?
Векса усмехнулась — горько, безрадостно.
— Я хотела. Давно. Очень давно. Но моё тело... — она коснулась своего живота. — Моё тело убило всех, кого я могла родить. Трижды я была беременна. Трижды теряла детей. После третьего раза я перестала пытаться.
— Мне так жаль... — выдохнула Надя.
— Не жалей. Это была моя судьба. Я выбрала путь воина. Я учу других тому, что знаю сама. Может быть, это и есть моё предназначение.
Надя смотрела на неё и видела — под слоем спокойствия, под бронёй серой кожи скрывалась такая боль, что у неё самой защемило сердце.
— Векса... а если бы у тебя был шанс? Сейчас? Если бы ты встретила того, с кем захотела бы попробовать снова?
— Я слишком стара для этого, — отрезала Векса. — И слишком цинична. Моё тело помнит боль, и оно не даст мне обмануться надеждой.
Она встала, резко оборвав разговор.
— Хватит. Ты отдохнула. Пора начинать.
Надя вздохнула и тоже поднялась.
— Ложись на ложе, — приказала Векса. — На спину. Руки вдоль тела. Глаза закрой.
Надя подчинилась. Шкуры были мягкими, тёплыми, пахли чем-то успокаивающим.
— Сейчас я буду показывать тебе боль, — голос Вексы звучал ровно, почти гипнотически. — Не ту, что ты чувствовала у Морвуда. Другую. Физическую. Телесную. Ту, что живёт в каждой клетке, в каждой кости, в каждой мышце.
— Я готова, — сказала Надя.
— Посмотрим.
Векса коснулась её лба.
И мир взорвался агонией.
Надя лежала на операционном столе. Её рвали на части. Хирурги без лиц кромсали её тело тупыми ножами, выворачивали суставы, дробили кости. Она чувствовала каждый разрез, каждый разрыв, каждую вспышку боли. Надя не могла даже закричать, потому что рот был зашит.
— Это только начало, — услышала она голос Вексы. — Самое страшное впереди.
Картинка сменилась.
Она стояла на коленях на холодном камне, а перед ней на алтаре лежала... она сама. Её собственное тело — мёртвое, израненное, с открытыми глазами.
— Ты умерла, — сказал голос. — В бою. Тебя убили Кровавые. Высосали досуха.
Надя смотрела на своё мёртвое лицо и чувствовала, как боль пронзает каждую клетку — не физическая, нет, а та, что страшнее: боль потери себя.
— А теперь — смотри.
Рядом с её телом появился Айко. Он стоял на коленях, обнимая её холодные руки, и плакал. Плакал так, как не плачут воины — навзрыд, не скрываясь, теряя остатки достоинства.
— Надя... — шептал он. — Надя, вернись... пожалуйста... я не могу без тебя...
— Нет! — закричала она. — Не надо! Я здесь! Я живая!
Но он не слышал.
Картинка сменилась снова.
Вера и Люба. Они сидели в храме, обнявшись, и молчали. В глазах Веры не было привычного огня — только пустота. Люба плакала, уткнувшись ей в плечо.
— Мы не уберегли её, — сказала Вера. — Мы не смогли.
— Это наша вина, — всхлипывала Люба. — Наша...
— Нет! — заорала Надя. — Не ваша! Это я... я сама...
Но они не слышали.
— Это и есть боль, — голос Вексы прозвучал откуда-то сверху. — Не та, что чувствуешь ты. А та, что чувствуют другие из-за тебя. Та, что ты причиняешь своим уходом. Та, что остаётся после тебя.
— Я не хочу... я не могу...
— Можешь. Ты должна это принять. Потому что в бою ты можешь погибнуть. И тогда они останутся с этой болью. Ты готова к этому?
— Нет!
— А должна быть готова. Воин принимает не только свою боль, но и боль тех, кто будет по нему горевать.
Надя захлёбывалась слезами, но не могла отвернуться. Она смотрела на Айко, на подруг, на своё мёртвое тело — и чувствовала, как боль разрывает её на части.
— Дыши, — приказала Векса. — Чувствуй боль. Не отталкивай. Пусть идёт через тебя.
Надя дышала. Сквозь слёзы, сквозь крик, сквозь агонию.
— Представь, что это вода, — сказала Векса. — Чёрная вода. Она течёт через тебя. Ты не задерживаешь её, не борешься. Просто пропускаешь.
Надя представила.
Чёрная река текла сквозь неё —
