О времени, о душе и всяческой суете - Джон Браннер

какой чудесный это был аппарат! Когда он открыл подачу топлива, всплеск силы прижал его к сиденью. Круто разворачивая самолет, он ощутил знакомое давление противоперегрузочного костюма, отгонявшего кровь от конечностей.

Иллюзия была совершенной, и она задела что-то глубоко внутри него, о существовании чего он даже не подозревал. О, вернуться туда, откуда я пришел! – воскликнул он. Малая доля его разума сознавала, что на самом деле он не здесь, но он был рад утратить это знание…

И все же это тоже было бегством. Что он любил в далеком, одиноком воздушном пространстве, где днем виднелись звезды? То, что там больше никого не было, никаких признаков топчущегося, орущего, шипящего человечества.

А потом все закончилось, и он вспотел. Так вот почему он хотел снова забраться в самолет, который не станут использовать в якобы грядущей войне, вместо того чтобы оставаться внизу, на твердой земле, пытаясь исправить последствия того самого греха бездействия, от которого он бежал.

Следующая иллюзия оказалась не менее идеальной, и он был женат. Только что женился. Но женился согласно какой-то иностранной церемонии (и это слово ворвалось к нему в сознание), и ему было все равно, ведь это счастливейший день в его жизни, а ночью его ждет невероятно красивая девушка. Она протянула к нему руки в дверях их хижины (хижины?), и ее зубы ярко сияли на черном лице (ЧЕРНОМ???), и он опустил глаза в нарастающем изумлении и обнаружил, что у него тоже черная кожа, а ему наплевать, потому что сенсорный эффект проникал глубоко, до самого конца. До – самого – конца. До… самого… конца…

И тут зажегся свет, и люди начали медленно подниматься на ноги, вставая с диванов со смешанным ощущением насыщения и волнения, как будто никак не могли определить, что с ними не так. Однако к этому примешивалось тихое удовлетворение, и в том, как юноши пошли навстречу своим девушкам – девушкам, которых, скорее всего, никогда не встречали до того, как подцепить их на краю дорожки сегодня ночью, – сквозила внезапная нежность. Долгое время он сидел на диване, обхватив голову руками, до тех пор пока билетер не похлопал его по плечу.

– Хотите остаться на следующий сеанс, сэр? Знаете, программа совершенно другая… однако мы вынуждены настаивать на том, чтобы за каждое представление платили отдельно…

– Да, – вдруг решил Джевонс. – Да, останусь.

Теперь, когда он потерял работу, деньги, которые он заплатил за билет, должны были бы пойти на ужин, но, черт подери, что-то в этом было, и он хотел понять, что именно.

Помимо него осталось еще несколько человек. Несколько из тех, кто сегодня вечером был летчиком-испытателем и африканским женихом или невестой, нырнули вместе с ним за жемчугом в зелено-голубые, внушающие суеверный страх глубины Тихого океана и превратились в малайца, медленно умирающего из-за перенапряженного сердца и перенапряженных легких, лопнувших барабанных перепонок и голода. Это было неприятно, но по-настоящему.

А потом он женился. Церемония была ему незнакома, но он подозревал, что она, скорее всего, еврейская, а его новая жена назвала его монотонным русским словом «дорогой», которое он понял как будто дважды: отчасти через умный ящик, отчасти потому, что и так прекрасно знал, что она говорит.

От этого он едва не задохнулся. Его разум очистился, он разъяренно подскочил с дивана, сорвав с головы умный ящик и проявив при этом полное пренебрежение к его судьбе, и ринулся к ближайшему билетеру, чтобы выяснить, кто тут главный.

– Главный, сэр? Тот человек, которого вы видели снаружи, у стойки перед киоском, – это менеджер.

Джевонс выбежал прежде, чем билетер договорил, и схватил за рукав человека у стойки – зазывалу, не похожего на зазывалу.

– Как вы до этого додумались? – с долей свирепости потребовал он ответа, боясь, что его надежды напрасны.

Зазывала смерил его долгим, задумчивым, пристальным взглядом и сказал:

– Вы очень проницательный человек, мистер…

– Джевонс, Алек Джевонс.

– Итак, как вы это восприняли?

– Вы демонстрируете людям тех мужчин и женщин, которых они ненавидят, потому что считают другими. Они выходят отсюда, понимая, что африканцы и русские…

– И немцы, и китайцы, и малайцы – пока что это вся наша линейка…

– …чувствуют то же самое, что и мы, испытывают те же удовольствия, переживают те же невзгоды! – Торопливо закончив, Джевонс залился краской, от волнения кровь прилила к щекам, слова путались.

– Вы очень умны, мистер Джевонс, – сказал зазывала. – Вы первый из наших клиентов, кто это понял.

– Но… особенно русская сцена… как вы обошли цензуру? И секс тоже?

– Разумеется, этот концерн спонсируется государством. Вы же не думали, что частная фирма могла выпустить нечто вроде «Тотсенсид»? Должен признать, секс – это приманка, но вы наверняка заметили, что это не такая дешевка, какие обычно встречаются на Ярмарке.

Сердце Джевонса запело безмолвную оду радости; он усмехнулся, и тихий смешок едва не перешел в истерический хохот.

– Нам редко попадаются такие… пожилые… люди, как вы, – сказал зазывала. – Нас интересует не сегодняшний день, а завтрашний. Мы слишком долго портили мир, быстро его в порядок не приведешь, но мы хотя бы начали. Скоро наступит братство человечества, как мы любим говорить. Да, по обе стороны Железного занавеса. – Он окинул взглядом неряшливую одежду Джевонса. – Если хотите, вы могли бы помочь приблизить это время. Работа не нужна?

Джевонс хотел было согласиться, но кое-что припомнил.

– Правительственный концерн? Меня не возьмут. Моя мать – натурализованная гражданка, меня потому и выгнали с прошлой работы.

– Не говорите глупостей, – спокойно ответил зазывала. – От чего мы, по-вашему, пытаемся тут избавиться? Приходите завтра вечером к семи, хорошо? Я все устрою. До скорого.

Назад через дорожку, вниз по винтовому эскалатору, назад через турникет, назад в мир, в котором в конце концов все еще осталась надежда, назад к реальности, в которой не будет ада, не будет войны, а Ярмарки исчезнут, потому что жизнь снова будет стоить того, чтобы жить, а не просто ждать.

Щелкнул турникет; снова начался диалог, однако на сей раз Джевонс не спорил с великаном с латунными легкими, а соглашался с ним.

– БОЛЬШЕ НЕ БЫВАЕТ! – кричал великан. – ЛУЧШЕ НЕ БЫВАЕТ!

И в сердце Джевонса тихий голосок наделил машину человечностью, которой она была лишена.

– Больше не бывает! – радостно кричал миру Джевонс. – Лучше не бывает!

Что за чушь

Провода энцефалографа тянулись к его черепу, словно паутина, сплетенная пьяным пауком. На глазах, словно монетки, лежали мягкие клейкие подушечки, придавая Старлингу сходство с трупом, оплетенным пыльными гирляндами времени. Но этот труп –