Надежда для пришельца - Эмори Мур
Айко повернулся к ней и прижал к себе.
— Жива, — подтвердил он.
Надя закрыла глаза, чувствуя, как сон накрывает её тёплой волной. Но перед тем как провалиться в темноту, она улыбнулась. Впервые за долгое время — спокойно и счастливо.
Глава 15. Свои дороги
После испытания Надя проспала почти двое суток.
Проснулась она от того, что кто-то гладил её по голове. Прикосновение было лёгким, почти невесомым.
Надя открыла глаза.
Рядом сидела Люба. Бледная, с красными от недосыпа глазами. Она улыбалась той самой тихой, грустной улыбкой, которая всегда появлялась у неё, когда кто-то из близких болел или нуждался в помощи.
— Очнулась, — прошептала Люба. — Мы уж думали...
Голос у неё сел, будто она долго плакала или кричала.
— Сколько я спала? — спросила Надя.
Голос прозвучал хрипло, будто по горлу наждаком провели. Она попыталась сесть и тут же застонала — каждую мышцу ломило, тянуло, выкручивало. Такое чувство бывает после сильного гриппа, когда тело не слушается, а кости ноют так, что хочется выть.
— Два цикла, — ответила Люба. — Айко не отходил от тебя всё это время. Сидел здесь, держал за руку. Только сегодня утром старейшины вызвали. Сказали, срочно.
Надя опустила взгляд на свою руку. На запястье всё ещё виднелись следы от лиан, которыми её привязывали к алтарю — тонкие красные полоски, чуть припухшие, болезненные на ощупь.
— Помоги сесть, — попросила она.
Люба подсунула руки под её спину, приподнимая. Надя опёрлась на подушки — живые, тёплые, пахнущие травами — и оглядела комнату.
Всё было как прежде. Мерцающие стены, пульсирующий потолок, мягкий розоватый свет. Но она чувствовала себя так, будто вернулась с того света.
— Есть хочешь? — спросила Люба. — Вера принесла фруктов. Говорит, вкусные.
— Вера здесь?
— А где ж ей быть? — раздался голос от входа.
Вера появилась в проёме, таща поднос, доверху наполненный чем-то ярким и сочным. Она плюхнула его прямо на ложе рядом с Надей и уселась рядом на пятки.
— Жрать давай, — скомандовала она. — Вон те, розовые, самые сладкие. Я уже проверила. Не отравишься.
Надя слабо улыбнулась и взяла фрукт. Он был тёплым, упругим, с тонкой кожицей, которая лопалась от лёгкого нажатия, выпуская сок. Она откусила — и по телу разлилось тепло. Вкус был сложным: сладким, с кислинкой, с какими-то цветочными нотками, от которых кружилась голова.
— Вкусно, — сказала она.
— А то, — довольно кивнула Вера. — Я тут уже во всё вникаю. Знаю, какие фрукты когда есть, какой водой умываться, чтоб кожа сияла, и даже где у них тут... ну, личные комнаты.
Она подмигнула, но в глазах не было обычного озорства. Скорее, какая-то растерянность.
Надя доела фрукт, взяла следующий. Силы возвращались медленно, но верно.
— Ладно, — сказала она, прожевав. — Выкладывайте, что случилось. Пока я спала. Чувствую, что не просто так вы обе здесь сидите с такими лицами.
Люба и Вера переглянулись.
— Говори ты, — кивнула Вера Любе. — Твоя тема.
Люба глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. Руки её дрожали, и она сцепила их в замок на коленях.
— Надя, я... я не пойду воевать.
Тишина повисла в комнате такая густая, что её можно было резать ножом.
— В смысле? — переспросила Надя, хотя расслышала прекрасно.
— Я не смогу убивать, — выдохнула Люба. Слёзы уже стояли в её глазах, готовые пролиться в любую секунду. — Я ветеринар. Я привыкла лечить, спасать, выхаживать. Даже когда Серёжа... когда его не стало, я ушла в работу с головой, потому что могла помогать животным. А тут — люди. Почти люди. И я должна буду... нет. Не могу.
Она разрыдалась, закрыв лицо руками. Плечи её тряслись, сквозь пальцы текли слёзы, падая на перламутровую ткань накидки.
Надя смотрела на неё и чувствовала, как внутри всё сжимается. Люба всегда была самой мягкой из них троих. Самой ранимой. Самой доброй.
Вера придвинулась к Любе, обняла её за плечи, прижала к себе.
— Ну ты чего, дурочка? — голос Веры звучал хрипло, будто она сама еле сдерживалась. — Мы же не заставляем. Никто не заставляет.
— Я вас подвожу, — всхлипывала Люба. — Вы там будете жизнями рисковать, а я тут... в тепле...
— Ты будешь раненых лечить, — твёрдо сказала Надя.
Люба подняла на неё заплаканное лицо.
— Что?
— Раненых. — Надя отложила фрукт и села ровнее, хотя каждый позвонок отзывался болью. — Слышала, что говорили старейшины? В битве будут потери. Воины будут умирать и получать раны. Кто-то должен их латать. Кто-то, у кого руки не для убийства, а для спасения.
— Ты думаешь?.. — Люба шмыгнула носом.
— Я знаю. Айко говорил: целителей среди ауришей мало. Все, кто мог лечить, ушли в воины, потому что не хватает бойцов. А тебе сам дар дан — сострадание. Ты будешь нужнее в лазарете, чем в поле.
Люба смотрела на неё с такой надеждой в глазах, что у Нади защемило сердце.
— Правда?
— Правда. — Надя протянула руку и коснулась её мокрой щеки. — Ты делаешь правильный выбор. Кому-то нужно оставаться человеком, когда все вокруг звереют. Исцелять — это не менее важно, чем убивать. Может, даже важнее.
Люба уткнулась лицом в плечо Веры и разрыдалась снова — но теперь уже легче, будто гора с плеч упала.
Вера гладила её по спине и смотрела на Надю поверх Любиной головы.
— А я? — спросила она тихо, чтобы Люба не слышала. — Что мне делать?
— А ты чего хочешь? — так же тихо спросила Надя.
Вера помолчала, потом вздохнула.
— Хочу воевать. Хочу быть полезной. Хочу... — она запнулась, подбирая слова. — Хочу чувствовать, что я здесь не просто так. Не просто самка для размножения. А боец. Как ты.
— Так стань.
— Легко сказать. Меня же никто не учит. Риан... он ко мне не приходит. Ну, приходит, еду приносит, смотрит глазами, полными обожания, и уходит. Ни разу не коснулся. Ни разу!
В голосе Веры впервые прорезалась настоящая боль. Не та показная, которой она прикрывалась на Земле, а настоящая, глубинная.
— Может, я ему не нравлюсь? Может, я не такая, как надо? Слишком громкая, слишком пошлая, слишком...
— Нравишься, — перебила
